ПАРАЛЛЕЛИ: Разиайке и Тала (саамская сказка)

Великий Рухтнас с братьями и женой Разиайке-Настай ходили чумом по ягелям и пастбищам Теплого Наволока. Пасли они оленей на пользу себе, на благо оленям и пастухам их и людям в прок. А Тала — его дом стоял недалеко — проказил около них — оленей таскал, обижал соседей, ребят у них крал; держал подневольных работников. Тала мешал Разиайке. Она свою песню не пела. Она травам и оленцам малым, она оленьему кегору не могла порядок держать, как велит ее совесть и разум. Тала мешал. Ничего не могли поделать с этим Талой, чтобы хорошим он был соседом.

Немалые заботы доставляли эти Талы людям Теплого Наволока. Много об этом говорили и спорили Рухтнас и братья его, а как избавиться от них, не знали.

Слушала эти разговоры мудрая Разиайке-Настай, а однажды, как она сказала братьям, так они и сделали.

А сказала она вот что:

— Душу его надо узнать. Надо вызнать, где она ухоронена.

И вот великий Рухтнас с братьями ушел в поднебесье. Там у него были свои дела, надо было те дела справить.

Разиайке-Настай осталась в своем чуме одна. Если солнце стояло на небе, Разиайке любила открывать крышу чума на всю половину. Она сидела на мехах и золотым веретенцем пряла нитку. Очаг курился. Это было хорошо. А песню петь она опасалась. Разиайке сидит в белом пёчке, в белых каньгах, красные бровки куропаток да красные лапки гусей и уток висят у ней по плечам и на спине. Очень красива была Разиайке-Настай, и песня ее была хороша, но петь ее нельзя,— пришел ущерб ее жизни. Рухтнас не велел ей песни петь. Тала был опасен. Тала мешал ее жизни.

Рухтнас ушел, Разиайке запела.

На ту пору мимо чума проходил Тала. Он услышал Разиайке, увидел ее и захотел на ней жениться. Он захотел, чтобы она свою песню пела только в его доме, только для него самого.

Смекнул он, что Рухтнаса дома нет,— подкрался к чуму со своими работниками и похитил Разиайке у Рухтнаса.

Тала утащил Разиайке в свой дом стоячий. В этом доме жила его мать, старая Талахке. Привел он Разиайке к старухе и сказал:

— Вот моя молода.

А самой Разиайке сказал так:

— Если ты за меня замуж не пойдешь, я тебя убыо!

Разиайке и согласия не дала, и не отказала Тале в его просьбе.

Жалко ей свой чум покинутый: в нем у нее жизнь была привольная. Захотела чум открыть — убери шкуры с половины крыши. Захотела на другое место поставить, где тебе вольнее кажется, где красивее, где на вольных ветрах дыхание легкое,— ставь на мягкие ягели, на душистые травы, чтобы цвели они, росли и множились упованием хозяйки их, Разиайке.

У Талы дом — полное хозяйство, все есть: и овцы, и коровы, и олени, и чего-чего только нет в его доме, всего полным полно. Ну, а дух-то в доме?— Талы дух. Как ни говори — у Талы человечье основание! В его доме человечиной пахнет.

Устроил Тала свадебное угощение. Ну, и пили они, и ели, и пировали. Сам Тала песни пел, и Разиайке он просил песенку спеть. Однако Разиайке от того отказалась.

После гулянья говорит ей Тала:

— Ну, молода, теперь будем спать.

А Разиайке не идет; не хочет она ложиться с Талой спать.

— Я не могу, Тала, с тобою спать и не буду.

— Почему ты не будешь спать со мною?— спросил Тала.

Разиайке так ему ответила:

— Вот железная паньга от узды моего оленя; если ты разорвешь ее своими руками, тогда я лягу спать с тобою. Мой Рухтнас только глазом посмотрит — и паньга разлетается на части.

Тала взялся разорвать Разиайкину паньгу. Однако как ни бился — и ломал-то он ее, и растягивал, и языком лизал и слюнями мусолил, и зубами кусал,— разломать эту паньгу он не мог. Устал.

Тогда он подсел к молодой, под правый бочок, и говорит:

— Давай отдохнем с тобою вместе.

Разиайке ему говорит:

— Пока не разорвешь мою паньгу, спать я с тобою не буду.

Тала перевалился на другую сторону ложа из мехов, подсел к ней с левой стороны и говорит:

— Печок беленький, канежки беленькие, красные кисточки по плечам, и личико белое, и ручки белые — я тебя съем! А нет — сломаю!

И притулился к молодой.

— Что тебе меня ломать — ты паньгу сломай... Паньгу сломать не можешь, а ко мне тулишься. У тебя, видно, душа не на месте, раз не можешь паньгу сломать.

Тала около молодой и так и этак присосеживается. Однако не родятся у него такие слова, чтобы Разиайке их слушала. И ухватки-то его ей не по нраву: то он за паньгу возьмется, то опять досаждает.

Стало скучно Разиайке. С досадой она от Талы из одного угла в другой уходит. Захотела она на речку пройтись — хотя бы водицы в дом принести.

А Тала ее не пускает.

— Убежишь! — говорит.

— Тогда навяжи на меня колокольчики, и ты будешь слышать, далеко ли я ушла.

Эта выдумка Тале понравилась. Он согласился и привязал ей три пары колокольчиков: одну пару на шею, а две других привязал к рукам. Через плечо он обвязал Разиайке вожжой, а один конец ее протянул к себе в дом. Улегся на шкурах на самый конец вожжи. Так он караулил Разиайке, пока не заснул.

Разиайке вышла из дома через чистые двери и пошла к роднику за ключевою водой. Тут ребятки, оленцы малы, среди которых она дома в чуме жила, увидали ее, прибежали с луговин, перелесков, березнячков и ягельников, окружили ее и запрыгали вокруг, заиграли. А кругом-то, кругом вольные ветры веют, гуляют по воле, по широкому простору.

Тала приказал работникам всех оленцев этих разогнать.

Разболелося сердце Разиайке — что-то в тундре без нее деется, что на ягелях, есть ли в ветрах хозяйский уряд? Каково-то травы растут? - о том ее забота.

Разиайке воды зачерпнула... А не хочется ей опять в дом Талы возвращаться. Она упала и прикинулась, будто очень больна — застонала, заохала, бедная, а сама не забывает, что ей надобно выпытать у этого Талы.

— Ох, ох, ох-охошеньки, ой-о, как мне больно, Талушка, за душу твою, наверно, кто-то через твою вожжу переступил, чтобы твою душу испортить и душеньку старой Талахке... Посмотри, поищи хорошенько — на месте ли души-то ваши?

Проснулся Тала, протер глаза, к Разиайке выбежал, сел около нее на корточки и утешает больную:

— О-го-го, по мою душу никто не ходил и не хаживал, и никто ее не достигнет! Она далеко, дальше далекого, за тремя мышиными землями: мышки «норушки победный хвост», пеструшки мышки «бей башкой», мышки «побегушки — неспокойная совесть». В каждой земле по два озерка маленьких и по одному озеру великому. На каждом озере по лодке стоит, а весел-то нет, как поплывешь?

Забежал в норушкину землю — хватай мышей за хвосты. Мыши головы в норки упрятали, а наружу хвосты выставили. У них хвосты непобедимые, так этим мышкам отроду сказано; они веруют — кто их хвост увидит, тот окаменеет. Все хвосты из норок торчат, угрожают, а ты знай дергай да в мотки сматывай. Наберешь пять клубков хвостов — дальше в путь. Одну бесхвостую добыл — на нос лодки посади. Поехали. Сама лодка идет, мышка-рулевой только усиком поводит, туда-сюда правит. А на большом озере лежит опрокинутый карбас. Ну-ка, переплыви! Как ты к карбасу подступишься? Ага! Надо знать, как найти мой тяжелый батожок, мою культалу. Культалу нашел — из рук не выпускай, пока назад не вернешься. Культалой стукни по брюху карбаса. Он живо перевернется и перевезет тебя на пеструшкину землю, мышиную ж. Тут пеструшки живут. Опять мышей наловишь, нахватаешь самых бойких, которые не убегают, а на тебя наступают, не пускают, куда тебе надо, фыркают. Слыхала ли, как они свистят-то, а головкой-то тюкают, как топориком — тюк, тюк... Хватай пеструшек самых крепких, а самую пеструю — на нос корабля. Ну, теперь плыви, не робей. Любо так-то ехать. Перевезут куда надо. Кончилось последнее маленькое озерко, добрались до великого пеструшкиного озера, тут опять ищешь перевернутый карбас. Стукни его культалой, не бойся, дай ему хорошенько,— он перевернется и поплывет куда надо.

В землю мышки-побегушки прибыли, ну тут успевай только за ними бегать; ты за ними, а они тебя за пятки хватают, не пускают, грызут, они все грызут: у них совесть неспокойная. Еще у предков их была бабушка жирная-прежирная, они и перепутали, думали сало едят, а сами эту бабушку съели. С тех пор у них совесть-то неспокойная, они все и грызут, и себя грызут, и все, что им попадется. Ничего, не робей, хватайся за пятки, они к тебе сами в рукавицы заберутся. Напихай их полные карманы, самую бойкую побегуху рулевым на каждую лодочку, на каждом озерке, ставь и езжай. Эти мышки побойчее тех, которые раньше были, они кусачие, а ты терпи, знай культалой подгребай. Они кусают, а ты поскорее гребешь и гребешь. Приехали на самое наибольшее озеро. Культалой оберни перевернутый карбас. Культалу не бросай, пригодится. Теперь плыви, опять же с мышкой за старшую. Не обижайся, что они к тебе заберутся во всякое место и будут грызть тебя без жалости и без совести. Они кусают тебя, и кусками мясо твое рвут, и тут же плюются, и кусками его бросаются и пачкаются. Терпи. До того доведут, что понадобится забежать, обязательно надо будет заглянуть в пять раз пачканный лесок. А он тут и есть,— мимо ехать, с правого галса наволоком выступает. Ну, обойдешь лесок пять раз, все,— и сам сходишь, и все твои мыши и мышата выбросят из себя всякую грязь, искупаешься, а тогда уж садишься в лодку и едешь как по писаному и прямо на остров прибываешь. Не сробеешь, перетерпишь все, цел остался — значит, орел-птица, хозяин тех мест, сразу поймет: себя не жалел, страху не имел, со всего своего духу за душой поспевал, себя рад отдать, только бы душу иметь, ну, значит, настигло тебя с этой душой. Надо тебе уважить, душу отдать. Ладно. Так-то вот, приехали на остров, а остров-то не простой. Кругом, куда ни глянешь,— вода, а на острове две великие сосны стоят, у третьей же макушка срублена и тут же у корней лежит.

Здесь рундук находится. На обрубе сосны — амбар серебряный, а в амбаре орел-птица живет. У того орла в утробе моя душа яйцом свернулась. Как достать яйцо, знаю только я. А ты говоришь — мою вожжу переступили! Переступай! Хоть пляши! Хэ-хэ...

— Ох, ох! — пуще прежнего болеет и охает Разиайке.— Ну,— говорит она,— значит моя болезнь потому, что через вожжу Талахке перешел плохой человек.

Талахке эти речи на смех подняла:

— Ха-ха, душа моя недалеко лежит, да глубоко, под угол дома закопана на сажень глубины! — и Талахке вышла из дома, на восточном углу его, топнула ногой.— Тут. Кому тут ходить?

Молода сидит, помалкивает, слушает да на ухо мотает. Пришла она в дом и легла на мех, на шкуры, отдохнуть.

Вот и работники из стада пришли. Им бы обогреться, холодным, подкормиться, голодным, а Тала их за дровами погнал,— на ночь-то глядя. Тех пастухов, которые дома дневали, он выгнал в стадо на всю ночь. Талахке сунула было каждому по куску мяса, но Тала накричал на нее и велел вернуть мясо, собакам выбросил, сказал:

— Будут жрать — волка упустят!

Так и ушли они, невеселые, подневольные.

Разиайке лежит, будто совсем расхворалась. Тала сам ей постелил, подушки взбил, одеялом укрыл и сказал ей:

— Отдыхай, молода, а потом будем спать!

Ночь прошла, работники в стадо ушли, другие из стада вернулись. Надо и Тале идти по хозяйству. Взял он палку, культалу, чтобы пастухов поколачивать, рукавицы и всякое, засобирался он, а молода его просит:

— Мне полегче стало, ты позволь-ко мне, Талушка, пойти ягоды собирать. Не бойся, я не убегу. Ты посади меня на вожжу и сбрую с колокольчиками накинь. Колокольчики будут бренчать, а Талахке знать, где я хожу...

Тала обиделся, никак молоду не хочет по ягоды отпустить. Однако Разиайке на своем настояла. Тала нарядил ее в сбрую с колокольчиками, вожжой опоясал, конец вожжи Талахке в руки отдал. Собрался и ушел к пастухам, к работникам своим.

Разиайке вожжу с колокольчиками развесила по камням да по кустикам, а сама побежала на мышиные земли, дальше далекого.

Ветер дует-подувает — вожжа мотается, колокольчики звенят, Талахке молодую стережет, а молодая уже давно убежала туда, где культала запрятана.

Достигла лодки на первом озере мышиной земли, тут мышиных хвостов нахватала, в карман напихала, они клубками свернулись, одну мышку на нос лодки посадила — поехала; другую мышку на нос второй лодки, другого малого озёра, посадила «. поехала; добралась до великого озера — тут большой карбас стоит, перевернутый вверх дном. Она глядь туда, глядь сюда — где культала ухоронена? А та карбас подпирает! Она ее ногой вышибла, схватила и давай карбас в озеро загонять. Карбас в воду сполз — она в него прыгнула и поплыла. Разиайке культалу крепко держит, из рук не выпускает.

Карбас в пеструшкину землю ткнулся — тут мышей-пеструшек полно. Эти мышки не даются, головками дерутся, не пускают. Она и этих мышей наловила, в карман напихала, на первую лодочку, на самый нос ее, одну пеструшку поставила. Поплыли. Через второе озеро так же перебралась — лодка в берег ткнулась. Побежала до великого озера, тут на берегу карбас лежит вверх животом. Она его культалой стукнула, в воду загнала, и карбас поплыл по большому озеру. Вот и царство мышек-побегушек. Они без ума, без совести ее грызли. Разиайке устояла, все выдержала. В пять раз пачканный лесок не заходили. Поскорее она всех мышей искупала, сама окунулась, всполоснулась, и дальше поехали. Вот и остров стал виден. Кругом, куда ни глянешь, вода, а на острове две великие сосны стоят, у третьей-то сосны макушка срублена, на земле валяется, сухая; тут и рундук железный. На обрубе сосны построен амбар чистого серебра. Разиайке по рундуку культалой стук — рундук рассыпался. Там топор лежит. Она топор схватила, сучья на сухой вершине обрубила, сушину эту к амбару приставила и по сучьям, как по лесенке, в амбар взобралась. Там по полу ходит орел, золотой цепью к амбару прикованный. Клюв раскрыл, зашипел, крыльями затрепыхал, на Разиайке ходом пошел; она ему в глотку всех мышей комками побросала. Орел напитался — закрыл глаз правый, зевнул, закрыл глаз левый, зевнул и заснул крепким сном. Он думал, что с ним шутки шутят, что это подружка Талы пришла, а Разиайке-то ему голову свернула, утробу рассекла, яйцо орлово добыла и запихала в карман. Тем же путем домой побежала. Все мыши, которые в лодках сидели по озерам, ее везли. К вечеру она была уже в доме Талы. Сбрую с колокольчиками надела, вожжу через плечо перекинула. Культалу у того угла спрятала, где Талахкина душа была зарыта. В дом вошла, все с себя скинула и на меха, на постели, легла отдохнуть. Устала.

Тут и Тала вернулся. Увидел Разиайке и говорит ей:

— А-а, молода, моя молодая пришла! Каково ягод собирала?— говорит ей Тала эти слова, а сам жалеет ее, что устала она, далеко ходивши! И он сам, своими руками, и кормил и поил ее. И вдруг заметил, что у нее подол платья озерным илом забрызган.

Он сказал ей:

— Не гоже в грязном платье быть... Скинь платье, женушка, скинь, я вымою сам, а то страшно будет со мною спать ложиться.

— Я сама себе платье постираю,— говорит ему Разиайке. И она попросила отпустить ее на двор да не обвязывать вожжой с колокольчиками.

— Я постираю платье, а ты тем часом сломай мою паньгу, тогда ночью мы ляжем спать вместе. Смотри, уж близится темное время!

Тала отпустил ее, не связывал вожжой с колокольчиками. Тала стал над паньгой трудиться, а Разиайке принесла воды, в котел ее налила, огонь развела и начала воду кипятить. А сама схватила культалу и давай ею Талахкину душу откапывать. А культала сама землю роет, сама Талахкино яйцо добывает. На дне ямы Разиайке нашла заячий мех, яйцо лежало под углом дома. Только коснулась Разиайке яйца, как Талахке заохала и застонала. Сначала невесть куда побежала, потом поползла, затем и вовсе слегла — еле-еле дышит. То Разиайке ее яйцо жмет и теснит, Талову же душу она поглаживает и пригревает рукой. Тале на душе весело, а Талахке стонет:

— Ах, сынок, ох, сынок, я вовсе усталая, ты кого это в дом привел? Ты злую женку привел, не она ли мою душу нашла? Вовсе мне плохо стало. Ох-хо, помираю! Ах, конец мой пришел.

А Тала на такие слова Талахке сердится, не дает в обиду свою Разиайке, не дает матери рот раскрыть и все еще со своей паньгою возится.

— Я,— говорит,— свою любимую, милую привел, поспеваю как бы с нею песни петь, как бы поскорее с нею в постелю лечь, а ты мешаешь, ничего не делаешь, валяешься да еще жалуешься, что неможется тебе, и на женочку мою наговариваешь. Делать тебе нечего, вот что! — И он ухватился зубами за паньгу, дернул и зуб сломал. Паньга осталась цела и невредима.

Разиайке тем временем стиркой занималась, свое платье мыла, а сама в костер все больше дров подкидывала. Огонь пылает — самый сильный жар дает. Вода вот-вот закипит.

И забурлил крутой кипяток. Разиайке опустила в котел орлиное яйцо с душой Талы, а потом и душу Талахке начала парить. Тут-то и Тала заохал, завздыхал, ослабел, совсем занемог. Руками по стенам дома шарпает. Разиайке смотрит на яйца, смотрит на дом, а крыша-то так и ходит ходуном. Все суставы в доме расшатались, дымник из дырок вышел. Как Тала вздохнет, то весь дом поднимается и ширится, как Тала дух выпускает, то крыша дома опадает и очаг в нем гаснет и дымит.

— Ох, ох, ох! — доносится из дома. А Разиайке знай дров подбрасывает; котел заклокотал пузырями — яйца лопнули. В последний раз вздохнул Тала, и — дух вон... кончился Тала этот.

Тут и Рухтнас вернулся. В двери дома заглянул — Талахке жива. И велел Рухтнас брату своему Кавраю (он посмелее был) убить эту бесполезную Талахке. Тала раньше помер, у него душа-то, вишь, не крепка была.

Рухтнас приказал созвать всех работников Талы. Он спросил у них:

— Хозяина у вас нет! Как вы будете жить?

— Мы не знаем, мы ничего не знаем! — ответили те подневольные души.

— Пусть ходят с нами, полно им у Талов маяться! — велел Рухтнас.

Все, что в амбарах у Талы было, все Рухтнас собрал, все увезли к себе и оленей угнали. Работники Таловы были рады жить у Рухтнаса.

И начал Рухтнас всех Талов выгонять за море. С тех пор больше Талов не стало.

Разиайке по-прежнему правит порядок в своем чуме и песни поет травам, ягелю рост дает, и золотое веретенце в руках ее вертится. То она в сторону юга завьет его — олени по ветру на север потянутся, то завертит его на север — олени на юг поворачивают. А вокруг чума оленцы малые, пыжики, бегают и резвятся, играют и прыгают вокруг чума хозяюшки-матери их, Разиайке. То радость сердца ее, то ее песня:

Матерь-важенка деток пасет.

Матерь-важенка стадо ведет,

Матерь-важенка несмышленышей

Бережет.

Матерь-важенка спать повалится,

Да не спит она, все глядит она,

Не грозит ли где деткам маленьким

Вражья рать.

Вот и детки спят, и ребятки спят,

Ножки вытянув, лежат.

Солнце нежит их, пригревает их,

Детки малые спят, покоятся.

Только мать не спит.

Все кругом глядит,

Как мхи да травы растут,

Как ветры вольные несут

Березовых листочков дух,

И почек прель смолистую,

И сытный дух грибной,—

Несут из леса темного

По тундрам да по варакам.

И вновь встанет она —

Матерь-важенка,

И пойдет она, поведет она

Малых деток в кормные ягели.

А детки глупые,

Малютки пыжики,

Олешки безрогие —

Ушки черные.

Шкурки мягкие,

Ножки тонкие,—

Все идут за нею, бегут,

Хрустя своими копытцами.

Найдет матерь-важенка

Место кормное — тут останется.

Дети прыгают, дети кормятся,

Да на солнышке дети греются.

Ножки — вверх, ножки — вниз,

Рожки — стук, стук, стук!..

Разбежаться,

Лобик в лобик

Упереться,

Не сдаваться!

Разбежаться, пободаться...

Встать на дыбки!..

И опять

Матерь-важенка

Спать повалится.

И снова встанет она,

Пробудится она ото сна,

И пойдет она, поведет она,

Позовет, поманит деток маленьких

И найдет им ягельное

Место кормное

И пучек травы сытненькой,

Кустики с жирными почками,

Со сладкими корешочками.

И олешки малые,

Детки-пыжики,

Все играют, резвятся,

Рогами бренчат,

Норовят подраться.

И скачут и прыгают,

Копытцами стучат,

И бодаются рожками,

И кормные травушки щиплют,—

И идут и идут вслед ва матерью...

Разиайке-матери — благо!