Церковные вопросы международного права
Вселенские соборы первого тысячелетия н. э. – часть I
Эта статья начинает собой небольшой цикл, который погрузит читателя в увлекательный и до конца неисследованный вопрос влияния изобретённых европейской церковной властью институтов на позднее сложившиеся институты международного права. В этой части будет рассказано, какой исторический контекст обусловил создания этих прообразов.
Вера в том или ином виде всегда играла наиважнейшую роль в развитии и вообще существовании общества и человека как индивида. Наиболее на данный момент устойчивая и, по воздействию на личность и общество, совершенная вера – это вера, объективированная религией.
Наиболее это прослеживается при рассмотрении религий авраамических, в апогее породивших христианский институт церкви-посредника между человеком и Богом, отсутствующий в иных религиях. Таким образом, религия возвела веру в ранг института прямого управления обществом и человеком, во многом предвосхитив те институты, которые появились столетия и даже тысячелетия спустя, в частности, в праве – современном наиболее эффективном общественном регуляторе. Кроме очевидной связи канонического права с семейным и некоторыми иными отраслями, существуют элементы, которые, можно сказать, во многом обусловили современное международное право, формы осуществления мирного взаимодействия между государствами. Речь пойдет о двух взаимосвязанных явлениях первого тысячелетия нашей эры: символах веры и Вселенских соборах, на которых эти символы веры принимались.
Почему только 1-го тысячелетия? Ведь многие важные политические и религиозные решения были приняты уже во втором тысячелетии, когда Папское Государство укрепилось в своей власти в средневековом мире – взять хотя бы Никейский собор 1054 года, завершивший Церковный раскол христианской Церкви. Дело в том, что только Соборы первого тысячелетия можно именовать действительно межгосударственными и истинно вселенскими. Если же мы обратимся к более поздним соборам, то обнаружим, что, во-первых, в них, зачастую, принимали участие далеко не все католические иерархи, не говоря уже о представителях иных христианских ответвлений; во-вторых, с развитием возможностей перемещения и расселением и миграцией народов, а также развитием государств и дипломатии, для европейского человека стали доступны для постоянного контакта совершенно иные культуры и народы, никогда не придерживавшиеся христианских догм и, тем более, христианской веры, соответственно Вселенские соборы уже становились, фактически, не вселенскими, а носили локальный европейский характер; в-третьих, достаточно часто, религиозные соборы второго тысячелетия решали вопросы чисто догматического характера или были просто элементом борьбы за папский престол – их решения не выплескивались за пределы Святого Престола. Для Соборов же первого тысячелетия была характерна и всемирность, и действительная всецерковность, и международная политическая острота, и синкретичность вопросов религии, политики и права, и, наконец, подавляющее большинство Символов Веры были приняты именно в первом тысячелетии – и именно эти символы веры не просто утверждали ту или иную религиозную догму, но и выступали легитимизирующими актами религиозной и светской власти Папы Римского или же Императора Византии через Византийского Патриарха. Таким образом, именно первое тысячелетие интересно с точки зрения влияния и предвосхищения этими соборами международно-правовых институтов.
Теперь стоит сказать о том, почему настолько важно рассматривать эти как бы международные соборы и акты в рамках исследования международного права как такового. Как уже было сказано, Церковь, объективированная папой и Святым Престолом, мысля себя как вселенскую и единственно доминирующую над всеми иными властями организацию, во многом предвосхитила сформировавшиеся гораздо позже институты международного права – папство само по себе мыслило себя наднациональным, наднародным. Уже этот последний тезис позволяет говорить о схожести с такими наднациональными организациями как Лига Наций или даже ООН – папство регулярно на протяжении всей своей истории старалось выступать в качестве либо посредника, либо посредника-сюзерена, за исключением периодов подпадания папства под жесткий контроль одного из государств (Авиньонские папы, Пий 7 при Наполеоне, папы под влиянием австрийского канцлера Меттерниха). Но что более важно, само выкристаллизовывание Церкви как единой вселенской организации происходило на основе явлений, которые в современности можно было бы отнести к международному праву – международных соборов и принимаемых на них актов. Таким образом задолго до Вестфальского мира и задолго до трудов Гуго Гроция в Европе появились институты, в совокупности образующие то, что позже будет названо международным правом, что позволяет наиболее полно и целостно изучать те процессы в международном праве, которые мы можем наблюдать сейчас, а также поставить вопрос о современной роли папства на международной арене.
Так почему же Вселенские соборы 1-го тысячелетия н. э. можно назвать действительно всемирными? Ответ кроется в той политической и геополитической ситуации, которая сложилась в середине 1-го тысячелетия. Если Никейский собор 325 года собирался еще во время живой и деятельной Римской Империи, то уже Второй Константинопольский собор 553 года состоялся на ее руинах. И именно в этом кроется «всемирность» Соборов 1-го тысячелетия – в феномене классической империи, лучшим образцом которой является Римская Империя. Основополагающим отличием империи (равно как и империалистически направленной политики, хотя и в меньшей степени) от иных государств, является отнюдь не монархическая форма правления (наличие императора как главы государства – такое понимание империи было характерно скорее для Священной Римской Империи), но особое отношение к окружающим империю территориями. Для классической империи существует всего три типа территорий: территории собственно империи, территории-сателлиты и территории, еще не захваченные империей. Также можно добавить территории, которые империю не интересуют.
Эта классификация даёт понимание того, что для империи не существует «не своих», «чужих» территорий – проще говоря, есть подчиненные и еще не подчиненные земли. То есть равноправных соседей для классической империи нет и быть не может – что это как не претензия на всемирность? Римская Империя тем более не видела никаких для себя границ, что действительно в пределах её досягаемости в итоге не осталось ни одного сильного, автономного государства, которое не только составляло бы конкуренцию Риму, но еще и имело бы государственную организацию, близкую к римскому уровню, а не представляло бы собой тем или иным образом организованные «варварские» племена. Дополнительным доказательством этого тезиса является тот факт, что под конец своего существования Римская империя воевала, фактически, сама с собой, раздираемая на части своими собственными правителями – то есть реального внешнего противника до вторжения варваров на территорию Империи, фактически, и не было. Однако остаются территории, которые хоть и были в досягаемости Рима, но по каким-либо причинам не были захвачены или оккупированы им – именно эти территории и являются четвертой «категорией» земель, которые империю просто не интересуют.
Рассмотрим карту Римской империи – мы увидим, что она разрослась вокруг колыбели европейской культуры – Средиземноморья. На западе – воды океана. На юге – засушливые и, как правило, необитаемые пустыни. На севере – холодные и неприветливые пустоши или леса. На востоке – густые, труднопроходимые германские леса, населенные полупокоренными племенами, которые, в общем-то, уже подчинены Риму и даже служат в его армии. Более того, на момент расцвета и падения Римской Империи приходится Климатический пессимум раннего Средневековья (250-750 гг.) – существенное и долгосрочное похолодание в Европе, естественным образом ограничившее римскую экспансию на север и на восток – при этом необходимо упомянуть, что до нашей эры Рим преимущественно осваивал территории южные, а север и северо-восток начал покорять ближе к Нашей Эре и активно развернул там свою деятельность как раз уже примерно в начале Климатического пессимума. Таким образом совершенно очевидно, что территория Римской Империи была всем доступным на тот момент миром, над которым можно было распространить свою власть. То есть отношения, охватывающие территорию всей Римской Империи после ее падения при том же уровне транспортных возможностей и возможностей расселения, являются всемирными и, фактически, международными – до иных народов с тем же цивилизационным уровнем развития добраться было крайне затруднительно.
В 476 году Ромул Август под давлением захватчиков отказывается от императорского престола, и Западная Римская Империя исчезает с актуальной политической карты мира. Византийская империя через некоторое время постепенно начнет сдавать уже свои территориальные позиции под давлением кочевников с юго-востока, ослабляя контроль в дальних регионах. В результате образуются целые регионы, где по тем или иным причинам не остается административной власти – ни имперской, ни какой-либо иной, имеющей определенную устойчивость. Местная национальная власть пока еще слишком слаба – сказывается многовековой гнёт империи – и выражена в скорее культурно-религиозных учреждениях, которые Римом сохранялись, но до власти толком не допускались. Единственной относительно легальной и уж точно легитимной властью остаются митрополиты христианской церкви, которая еще Константином фактически была возведена в ранг государственной религии, как наиболее универсальная вера, необходимая для скрепления разросшейся империи. Митрополиты еще не полностью, но уже относительно подчинены епископу Рима – то есть Папе Римскому. Папа же медленно, но упорно добивается первенства как в вопросах веры, так и в вопросах политики и права – с переменным успехом. В своих стремлениях Папа наталкивается на сопротивление Восточной Римской Империи во главе с императором и подчиненным ему Патриархом Константинопольским, следующих программе цезаре-папизма – модели сосуществования государства и церкви, при которой глава церкви фактически является государственным служащим и подчиняется императору, соединяющем в себе и светскую, и духовную власть. Эту же модель восточно-имперские правители старались навязать Папе – на какой-то период это действительно удалось посредством давления на Святой Престол Равеннского экзархата, византийской провинции на территории Апеннин – поставленный Константинополем экзарх в зависимости от конкретного Папы в той или иной степени диктовал тому светскую и духовную политику. Более того, на Папу довлели и новообразованные варварские королевства, наиболее повлиявшим на папство среди которых было Королевство лангобардов. В такой ситуации Святой Престол был вынужден бороться не просто за гео-политическое и духовное влияние, но за само свое существование как автономного субъекта межгосударственных отношений, что и обусловило разработку идеи церкви как единого властного надгосударственного образования. Эта идея продиктовала использование Папством всех доступных инструментов для создания единого европейского межгосударственного политико-правового пространства, над которым Папа смог бы вознестись. Особенно интересны в этом свете Вселенские Соборы, где наиболее отчетливо видна борьба папства и цезаре-папизма, о которых будет рассказано в следующем выпуске «На Большом Каретном».