Энциклопедия либеральных заблуждений относительно марксизма и самих себя. Введение.

Книга Бориса Вышеславцева — «Философская нищета марксизма» — имеет примечательный характер. Тот, кто не поленится открыть её, не сможет не заметить, что она выстроена и написана лучшим образом для популярного усвоения читателем. Публицистический талант автора в данном отношении стоит признать целиком и полностью. Вышеславцев придал книге действительно энциклопедический характер, организовав свой труд по типу, как мы сегодня это назвали бы, F.A.Q.: два основных раздела — «Диалектический…» и «Исторический материализм» — разбиты на параграфы с говорящими названиями, как то: «Материалистична ли экономика?», «Количество и качество» и т.п. То есть любой желающий легко сориентируется в содержании книги, после чего найдёт относительно развёрнутый комментарий по тому или иному вопросу марксизма. Более того, почти в каждом комментарии имеются цитаты и ссылки, а сами комментарии являются отнюдь не произвольными, но строго привязаны ко 2-му разделу IV главы «Истории Всероссийской Коммунистической партии (большевиков). Краткому курсу» — «О диалектическом и историческом материализме». Всё это, в конечном итоге, придаёт книге (при небольшом — для большей популярности — объёме) известную стилистическую завершённость и теоретическую серьёзность. Как хорошо всё это звучит, не правда ли? Однако, внимание, спойлер: книга Вышеславцева — банальнейшая методичка русского либерала и если постараться описать её действительное содержание в нескольких словах, то вряд ли можно будет найти что-то лучшее, чем «энциклопедия либеральных заблуждений относительно марксизма и самих себя». Каждый, кто заглянет в эту своеобразную «энциклопедию» — с лёгкостью убедится, что с 1952 года (год первой публикации опуса; а в сущности, гораздо ранее) нападки и ложь белогвардейских служек от интеллигенции так и не нашли по существу ни новых форм, ни нового содержания, а, следовательно, вошли целиком и полностью в инструментарий постсоветской либеральной интеллигенции. Такова ирония истории — более полувека тому назад уже была написана и собрана в одном месте вся возможная принципиальная праволиберальная критика марксизма. А нашим современникам — хотят они то признавать или нет — добавить более нечего.

И тут строгого и дотошного читателя стоит заботливо предупредить: данная статья — не марксистский F.A.Q. по критике философии либерализма, перед тобой именно «Введение» в эту критику, не более. И этому есть характерное объяснение. Дело в том, что однажды ввязавшись в своеобразную аферу с освоением главных месторождений русской религиозной философии, остановиться оказалось куда сложнее, чем удовлетвориться поверхностным осмотром. Так происходит, когда потрачено немало усилий на разведку, но результат всё ещё остаётся скудным — тогда каждый последующий шаг становится как бы последним, а остановиться всё труднее. И лишь некоторая внешняя случайность положила бесконечным блужданиям временный конец, обнаружила золотую жилу — синопсис интеллигентской реакции. И было бы бессмыслицей, найдя столь концентрированный источник богатства идеалистической мысли, тут же забросить его и повернуть назад в поисках более поверхностных элементов. Однако, как ни дорог отдельный золотоносный источник, но всякое накопленное богатство может быть выражено исключительно через сношение с внешним миром. Именно поэтому публикация «Введения» является не лишь введением самим по себе, но и чем-то большим — той разменной монетой исследователя, которая содержит в себе отношение стоимости, выраженное в отзыве и комментарии внимательного читателя. В силу жизненных обстоятельств, остаётся лишь догадываться, когда именно будет (да и будет ли) закончена работа по освоению magnum opus русской эмиграции, но уже сейчас имеется возможность высказаться более-менее определённо. Так почему бы ей не воспользоваться?

Введение (одно на двоих)

Книга Бориса Вышеславцева примечательна во многих отношениях, но есть у неё одно достоинство, которое нельзя не заметить любителю подобной литературы с первых глав произведения: «Введение» да несколько характерных образцов либерально-философского анализа — этого вполне было бы достаточно для того, чтобы классифицировать и охарактеризовать всю «русскую религиозную философию» по её методам, особенностям и целям. Но в таком случае, за энциклопедической формой изложения, читатель не увидит самого главного — динамики мысли, движения классовых позиций «классической философии права» из которой напрямую вырастает русская аристократия духа разночинной интеллигенции. (Однако, с этим временно придётся смириться, собирая то, что уже лежит на поверхности. Впрочем, как увидите, этот недостаток, вероятно, мной даже преувеличен, ибо и на поверхности лежит многое.) В условиях ускоренного разложения российского феодализма и ещё более стремительной гибели национального капитализма русская аристократия духа в своём завершённом виде — это и есть дух русской аристократии в разночинцах, попах, фабрикантах, дворянстве. Словом, это есть дух русских барчуков и черносотенцев из разных социальных прослоек, но из одного социального класса.

Можно сколь угодно язвительно критиковать «индустриализм» и его пагубное воздействие на все слои общества, но свой опус 1952 года против марксизма ты издашь не где-то, а в американской зоне оккупации (Франкфурт-на-Майне) и будет он издан «Посевом», издательством белоэмигрантов и националистов – «Народно-трудового союза российских солидаристов». Стоит ли кому-то сегодня объяснять роль НТС в борьбе с советской властью и государством? Если стоит, то могу лишь посоветовать заглянуть в любой доступный словарь — эти господа не очень-то и стесняются своего прошлого.

Внешним образом характер интереса русского либерального интеллигента к марксизму (читай: к советской власти) в середине XX века можно описать не только выбором издательства или его недавним политическим прошлым (См.: Василий Яновский, Поля Елисейские, Ctrl+G «Вышеславцев»), но и теми языковыми средствами, которые мы встречаем в «Философской нищете..».

Вышеславцев был человеком безусловно высокого правового образования и, как буржуазный правовед, не мог не понимать силы удачно подобранного, своевременно обронённого — казалось бы, самим собою разумеющимся образом — словосочетания, эпитета, характеристики. Язык книги Вышеславцева — это язык-признак русского интеллигента в агрессивной социально-политической среде, «система фраз» исторически невольного попутчика русских революций и сознательного контрреволюционного агента буржуазии в печати и выступлениях. Может быть бессознательным, но отнюдь не случайным образом в речи Вышеславцева сплетаются дореволюционная семантика и современные политические клише. Это уже не языковой шовинизм Ивана Ильина, но и далеко не лаконичный, правдивый язык Максима Горького.

Более того, он призван выполнить деморализующую функцию, оставив читателя в полном недоумении — почему советские марксисты всем скопом до сих пор не сошли с ума при таком количестве «внутренних противоречий»? И даже если не брать в расчёт отзывы на книгу Вышеславцева его коллег по цеху, то для читателя-современника это, вероятно, так и выглядело. Современному читателю, который порой даже не подозревает о том, что вся его жизнь артикулируется по нормам «кривописанiя», тем не менее, не составит труда разоблачить «хитрописания» русского философа.

Вышеславцев смешивает язык с политикой, запутывает читателя. С одной стороны, мы сталкиваемся с «подданными», «догматическим катехизисом», «миросозерцанием» и пр. словечками и словосочетаниями в том же стиле. («Миросозерцание» Вышеславцева — это перл, достойный отдельного упоминания. Как известно, свою «Философию нищеты…» богатый ум русского философа вывел чуть более, чем полностью из 2-го раздела IV-ой главы «Истории ВКП(б)» (т.н. «Краткий курс»). Первым же предложением Вышеславцев пишет: «Настоящая критика имеет в виду то миросозерцание (выд. мной, авт.), которое обязаны исповедовать и проповедовать все подданные советского государства и все члены коммунистических партий во всем мире, ему подчиненные». Про «исповедовать и проповедовать» я скажу чуть позже. Сейчас же, стоит открыть сам «Краткий курс» и также прочитать первое предложение раздела: «Диалектический материализм есть мировоззрение марксистско-ленинской партии» (с.99, все цитаты «Краткого курса» даны по репринту издания 1938 года). Итак, с первых же слов своего опуса Вышеславцев произвольно меняет терминологию в соответствии с личными предпочтениями. Читатель может предположить, что я излишне придирчив к словам, что, например, Вышеславцев использует (в 1952-то году) «миросозерцание» в качестве синонима «мировоззрения». Возможно. Но тогда стоит поставить очевидный вопрос: зачем? Вышеславцев, может, и порядочный литератор, но с таким апломбом, с каким он представляет себя учёным философом, стоило бы аккуратнее относиться к терминологии первоисточника. Конечно, русский философ мог быть и не знатоком словарей Сергея Ожегова (к 1952-му году изданий которых насчитывалось, как минимум, два) или специальных этимологических словарей русского языка, но словарь-то Владимира Даля он должен был почитывать на досуге. И если «мировоззрение» от «взирать» у Даля можно трактовать не вполне однозначно, то «миросозерцание» от «созерцать» — нельзя, т.к. «рассматривать, наблюдать, смотреть со смыслом, вникая, углубляясь в предмет, изучая его, любуясь им… Созерцательный ум, дух, жизнь, которой вся деятельность обращена внутрь, в себя, которая спокойно и без внешней деятельности созерцает и умствует… умозрительный, теоретический, чисто умственый, противопол. дельный, деловой, жизненный, насущный, практический (выд. мной, авт.)». Другими словами, я не нахожу более простого и понятного объяснения такой подмене терминов, кроме как в силу злого умысла. «Мировоззрение» и «миросозерцание» — понятия, конечно, родственные (как родственно им и «миропонимание»), но поставить знак равенства между первым в «Кратком курсе» и вторым в «Философии нищеты…», значит совершенно не понять, просмотреть содержание важнейшего фрагмента «Краткого курса». Содержание «мировоззрения» «Краткого курса» есть отражение содержания революционной практики советского общества, его конкретной роли активного субъекта мировой истории. Содержание «миросозерцания» Вышеславцева есть симптом невротической депрессии интеллигента средней руки с завышенными ожиданиями собственной значимости. И если Вышеславцев хотел с порога подменить активные, сознательные общественные отношения советских граждан собственным бесплодным умствованием, то излишне доверчивому читателю остаётся лишь посочувствовать.) С другой, нас бьют «коммунистическим империализмом», «тоталитаризмом», «железным занавесом» и т.д. С одной стороны, Вышеславцев подсовывает нам «ценность» вместо «стоимости» — навязывает «миросозерцание» белоэмигранта с тонкой, чувственной душевной организацией, с другой, ничтоже сумняшеся, вворачивает новейшую либеральную риторику политических клише (к примеру, пресловутый «железный занавес» антикоммуниста Уинстона Черчилля 1946 года из его знаменитой Фултонской речи), ёрничает о «марксизме» в кавычках, тоталитарном (!) знании и т.д.

Теперь только остаётся перейти, так сказать, от логики слов к логике дела. Что предлагает нам во Введении русский философ явным и неявным образом? Читаем (Здесь я считаю своим долгом принести извинения за то, что цитирование по возможности будет обширным во избежание обвинений в вырванных из контекста фрагментов. Орфография и пунктуация сохранены авторские. Все необходимые выделения в цитатах будут оговорены особо.):

«Настоящая критика имеет в виду то миросозерцание, которое обязаны исповедовать и проповедовать все подданные советского государства и все члены коммунистических партий во всем мире, ему подчиненные» —

таков поистине «ужасающий» факт, при помощи которого Вышеславцев вводит нас в проблему коммунистической идеологии. Что же на самом деле?

Прежде всего, хотелось бы, конечно, понять, а что это за зверь такой — «критика миросозерцания»? Можно ли проповедовать любование и «созерцательный ум, дух, жизнь, которой вся деятельность обращена внутрь, в себя, которая спокойно и без внешней деятельности созерцает и умствует»? Как видно, по Вышеславцеву получается, что можно. Да и без него можно. Но в чём, собственно, спрашивается нужда критики «деятельности обращённой внутрь»? Ну заучил, допустим, пролетарий «Манифест Коммунистической партии»; ну читает про себя перед сном, как раньше читал молитву, — что с того? А выходит то, что, либо «Манифест…» возымел силу молитвы и достучался до бога скорее, чем все интеллигентско-поповские воззвания вместе взятые, либо с самим «миросозерцанием» у философа что-то не так. Вышеславцев запутался в первом же предложении. Проблема вовсе не в «миросозерцании» коммунистов, а в том, что философ должен убедить все и вся — марксизм есть «коллективная психологическая мобилизация для целей борьбы, завоевания, покорения и властвования». Русская религиозная философия, как говорят, стреляет в собственную же ногу. Миросозерцанием на поле политических решений сыт не будешь.

Высоколобое: «материализм есть низшая и простейшая ступень философии» — не спасает такую философию. Будьте добры тогда и раннехристианский идеализм признать «низшей и простейшей ступенью философии» — как иначе он стал бы, по такой логике, «коллективной психологической мобилизацией для целей борьбы, завоевания, покорения и властвования» европейских христиан на доброй половине земного шара? Ах, говорите, идеализм тоже развивается? Но в чём смысл и замысел такого развития, которое сохранило сознание масс на столь древнем и дремучем уровне, что они оказались восприимчивы к «низшему и простейшему» материализму? Не стоит удивляться, что ответ на эти вопросы один. И он прозаичен. Русская либерально-религиозная философия плевать хотела на массы. Вернее, плевала на них здесь и сейчас конкретно русская религиозная интеллигенция. И это проблема отнюдь не миросозерцания, но активной пропаганды и агитации интересов того класса, чьим слугой оказалась интеллектуальная эмиграция. Вот и Вышеславцев — обязан ли был «исповедовать» определённое «миросозерцание»? Почему великому проповеднику гармонии пришлось бежать из послевоенной Франции — не потому ли, что он «проповедовал» там во время войны вполне определённое «миросозерцание» отнюдь не созерцательного характера (Чем заслужил, даже в собственно религиозно-интеллигентской эмигрантской среде, не самую безупречную репутацию:

«Полишинельная фигура Вышеславцева никогда, насколько мне известно, очень всерьез не принималась и считалась во многих отношениях "полупочтенной", особенно во время немецкой оккупации, хотя у меня и есть ощущение, что он своим русским сородичам не сделал многого зла, каковое призван был сделать» (Б.Н. Лосский — Д.И. Чижевскому Fontainebleau, le 26 nov. 1968 // Сердюкова Е.В., Янцен В.В., «Об истории русской философии в эпистолярном наследии Н.О. Лосского. Переписка Н.О. и Б.Н. Лосских с Д.И. Чижевским», Вопросы философии, 2019/6, сс. 108-130)? Другой показательный сюжет «исповедей и проповедей», которыми крутит в своих интересах Вышеславцев, — это положение его коллег по цеху: Николая Лосского и Дмитрия Чижевского в США и Европе. Так, пока первый в 1950-м году мечтал о welfare state и премьерстве Черчилля («В политике я хотел бы, чтобы премьером в Великобритании стал опять Черчилль. Но я боюсь, что столкновение с Ираном и с Египтом поставит даже и умных консерваторов перед трудно разрешимыми задачами. Особенно хотелось бы мне, чтобы консерваторы начали осуществлять Beveridge plan, т.е. всеобщее страхование, которое, думаю, лучше ведет к welfare state, чем социализм. Но и тут есть препятствие: пышное осуществление Beveridge плана возможно лишь при условии богатства государства, а богатства у Англии теперь нет» // Н. Лосский — Д. Чижевскому 29. VIII. 50), у второго развивается депрессия на фоне политических расследований, которые прокатились в начале 1950-х по американским университетам, деятельности коммунистической партии. Казалось бы, при чём тут Чижевский? Тем не менее: «...пожалуй, самое пикантное: сегодня меня три часа допрашивали по обвинению... в коммунизме: при этом главным пунктом была моя принадлежность к партии меньшевиков, которых чиновник считает идентичными с большевиками, а Керенского — главой первого советского правительства. Был потрясен известием, что меньшевики есть в Америке и даже издают журнал. Очень хотел знать адрес Н. Йоркской организации, но я его, к счастью, не знаю (допрос под присягой, поэтому лгать неудобно). Имейте это в виду. Вероятно, это местное явление, но, возможно, что и начало господства республиканцев. Донос на меня был у них давно, но меня до сих пор не беспокоили. Вижу, что надо не просто уезжать, а бежать отсюда: так как никаких американских бумаг я не получу и, значит, осужден навсегда оставаться "гражданином второго сорта"» (B.I. Nicolaevsky Collection, D.I. Chizhevsky Papers. Box 476, Folder ID 24 // Hoover Institution Archives, Stanford University, письмо Дмитрия Чижевского — Борису Николаевскому от 6 января 1953 г. Интересная также реакция Николая Лосского на депрессию друга: «Если у Вас депрессия, помолитесь, напр. Духу Святому: "Царю Небесный, Утешителю"... Сразу окажетесь в таком хорошем обществе, что депрессию как рукой снимет. Впрочем, если кто долго не молился, то сначала может стать еще хуже: это испытание!». Всем созерцаниям созерцание!). И это практически в то время, когда Вышеславцев пишет про марксизм, который «обязаны исповедовать и проповедовать все подданные советского государства и все члены коммунистических партий во всем мире»! В конце концов, если не ограничивать себя курьёзами отдельных биографий (это всё же метод от противного) — о том, как «обязывали» советские коммунисты, красноречиво свидетельствует тактика единого народного фронта в борьбе с фашизмом. Не обязывали, а предупреждали, разъясняли, оказывали посильную помощь. Да, в крайних случаях (Стоит лишь вспомнить пресловутое Венгерское восстание 1956-го или т.н. Пражскую весну 1968-го. События, из ряда вон выходящие, которые Вышеславцев не застал (а как мог бы использовать!), но весь ход которых свидетельствует о том, что — при всей противоречивости политики КПСС относительно народных демократий — установление порядка военным принуждением было обоснованно Варшавским пактом и необходимым следствием провокаций со стороны контрреволюционных элементов.), но без промедления, вставали на вооружённую защиту демократических завоеваний братских народов. И хотелось бы понять логику тех, кто станет утверждать (ибо не могут — пусть и молчаливо — не стать, если только захотят быть последовательными), что международное предательство капиталистическими державами Испании в 1930-ые или германскими социал-демократами КПГ в 1920-30-ые суть акты «свободы и равноправия». Свободы предательства и права на убийства коммунистов. Воистину, развитое до высших форм «миросозерцание» либеральной философии не знает пределов своего падения. Более того, не потому ли состоялись первая и вторая «красные угрозы», «советский ковчег», «план Маршалла», маккартизм (фашизм, в конце концов) и пр. чёрные страницы преследования коммунистов и им сочувствующих, что «исповедовать и проповедовать» обязывал не только и не столько Интернационал, но и, например, Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности? Правда, если в одном случае наставление и помощь проистекали из центра мирового революционного авангарда в классовых интересах трудящегося большинства, то в другом — из головных офисов корпораций в интересах узкого круга собственников крупного финансово-промышленного капитала. Но стрелка политического компаса Вышеславцева уже не поворачивается. Однако, продолжим.

«Оно (миросозерцание, то есть) выражено в сжатой и точной форме догматического катехизиса марксизма, составляющего центральную главу истории ВКП(б). Мы не критикуем здесь других форм марксизма и социалдемократии, полагая, что центром внимания должен оставаться тот “марксизм”, который действует в мире, диктует свою идеологию массам и при ее помощи осуществляет свой коммунистический империализм».

Почитатель катехизисов всегда остаётся почитателем катехизисов. И стоит поблагодарить русского философа за то методическое простодушие, в порыве которого он выворачивает философскую критику на её теологическую изнанку. Вышеславцев, будучи матёрым догматиком и схоластом, перенял от религиозной философии не только навыки игры в тончайшую дедукцию, но и характерный недостаток философского идеализма — узость взгляда и топорную прямолинейность при подборе источников. Критика Вышеславцевым «Краткого курса» — это, по существу, никакая не критика учебника по истории ВКП(б), и уж тем более не критика марксизма (даже с учётом акцентов, расставленных Вышеславцевым). Это критика всё того же православного катехизиса с уроков по закону Божию. Здесь превращённая форма религиозного догматизма проходит тот же самый путь, какой проделывает натуральная форма стоимости для того, чтобы стать стоимостью. Философская критика становится формой проявления своей противоположности, религиозного догматизма. Догматизм ищет собственный эквивалент там, где его «потребительная стоимость» может быть превращена в «меновую» без существенного урона для владельца. Этим своеобразным местом и является идеалистическая философия, которая лишает догматизм всяких конкретных признаков и вместо этого приступает к чисто количественному обороту обмениваемых тезисов. Философская критика принимает форму чистой абстракции, метафизики, безразличной ко всякому содержанию и только в таком виде становится пригодной для рынка идей. Другими словами,

Стоит ли говорить, что эта сущность не ограничивается одними внутренними противоречиями, столь характерными для всякого идеализма, но также впадает и в противоречия формального характера. Вышеславцев говорит: «Мы не критикуем здесь других форм марксизма…». А зря. Как, спрашивается, в противном случае можно вообще понять процесс становления «Краткого курса»? Более развёрнуто: «Конечно, в этом катехизисе содержится не вся догма марксизма и не все ее истолкования, но едва ли кто найдет в ней хоть одно утверждение, которое не повторяло бы высказываний Маркса или Энгельса…». Закроем пока глаза на неубедительную попытку философа отмежеваться в очередной раз от системного анализа марксистской теории и спросим: что же, речь всё-таки идёт и про другие формы марксизма? «Догма-то» не вся, да вот и того, чего Маркс с Энгельсом не говорили, тоже нет. Но если «Краткий курс» — это «марксизм», а не марксизм, и в нём содержится всё то же, что и у Маркса, то Маркс, входит, уже не марксист? Сам Маркс, конечно, так и говорил о французских «марксистах» конца 1870-х («Дело обстоит совершенно так же, как тогда, когда Маркс говорил о французских «марксистах» конца 70-х годов: "Я знаю только одно, что я не марксист "» // Из письма Ф. Энгельса Конраду Шмидту, 5 августа 1890 г. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Изд. 2-е. Т. 37, с. 370.), но как это вписывается в логику критики аутентичности «Краткого курса» Вышеславцевым? Боюсь, этого мы уже не узнаем. Но для порядка отметим. Как отметим и такой оксюморон – «коммунистический империализм». Хорош заход, вот уж где Троцкий нашёл бы себе союзничка! Однако, что по существу? А по существу вопрос можно рассмотреть двояко: 1) с т.з. политэкономической и 2) исторической.

С политэкономической т.з. прилагательное «коммунистический» здесь как мёртвому припарка — существительное «империализм» не заиграет новыми красками просто потому, что к нему присовокупили в описании противоположные черты для красного словца. Более того, само определение империализма (который суть «монополистическая стадия капитализма» (В. Ленин, ПСС, т. 27, с. 386)) исходит из экономической основы конкретной стадии капитализма; именно от сферы материальных общественных отношений отвлекаются его главные признаки: «1) Концентрация производства и капитала, дошедшая до такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни; 2) слияние банкового капитала с промышленным и создание, на базе этого "финансового капитала", финансовой олигархии; 3) вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; 4) образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир, и 5) закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами» (В. Ленин, ПСС, т. 27, сс. 386-387.). Империализм по сущности своей есть антикоммунизм, политэкономическая противоположность его, принципиальный антагонист. Стоит ещё раз вдуматься: коммунистический империализм. Теперь, если найдётся хоть кто-то, кто сможет объяснить как возможно нарушить закон противоречия и остаться в своём уме, то он сможет объяснить нам и логику Вышеславцева. Пока же остаётся только догадываться.

Историческая сторона вопроса. Речь пойдёт, по-видимому, про установление режима народной демократии в странах Центральной и Юго-Восточной Европы во 2-ой пол. 1940-х, свидетелем чего и был Вышеславцев. Возможно также, что русский философ имеет ввиду сопротивление фашизму народных фронтов во Франции и Испании в 1930-х. Но если франко-испанский вопрос в силу своей специфики в особых комментариях пока не нуждается, то события восточноевропейской истории — это крайне благодатная почва для самых отчаянных спекуляций и передёргиваний. Кратко рассмотрим вопрос. Главная претензия антикоммунистов, как правило, сводится к проблеме легитимности власти просоветских правительств в послевоенной Европе. А тут ситуация такова, что даже если не вспоминать про колониальные владения и политику самих империалистических держав (а про неё мы всё же вспомним), то процесс установления режима народной демократии в странах Восточной Европы принял две условные формы: 1) абсолютной (Чехословакия, Югославия, Албания) и 2) относительной (Болгария, Польша, Румыния, Венгрия) легитимности (Стоит при этом помнить, говорим: «легитимность», подразумеваем: «с т.з. буржуазного права». Такова наша вежливая уступка всем антикоммунистам-крючкотворцам, ибо классовый подход к проблеме в принципе снимает вопрос о «легитимности» в его квазиюридической форме и руководствуется единственным действительно законным источником права — социально-экономическим положением, историческим интересом угнетённых народных масс.). Исторические условия происхождения верховенства народовластия всегда имеют системный, конкретный характер. Абсолютная легитимность в данном случае проистекает из внутренней необходимости в процессе развития общественных отношений. Явная ведущая общественная роль коммунистов в Чехословакии, Югославии, Албании была выражена двояко. С одной стороны, это очевидные заслуги местных коммунистов во время войны, развитая форма тактики народных фронтов. С другой, саморазоблачение и раздробленность местной буржуазии. Источник относительной легитимности просоветских правительств Болгарии, Польши, Румынии и Венгрии стоит искать, наоборот, в ослабленных связях местных народных фронтов и усиленной консолидации национальной буржуазии. Отсюда и внешний характер необходимости вмешательства советской стороны. Стоит, однако, отметить что даже не смотря на подлые провокации со стороны местных буржуазных националистов, советское правительство, за редкими исключениями, действовало совершенно законно и обоснованно даже с т.з. основных империалистов-«наблюдателей» в регионе – США и Великобритании. Исключением явились только Югославия и Польша. И если по Югославии каких-то вменяемых доказательств фальсификации выборов нет (но есть факт косвенного вмешательства в них со стороны «наблюдателей»), то с польским сценарием дело обстоит намного сложнее. Вполне вероятно, что в данном случае фальсификации были, но и достаточных оснований доверять гипотезе фальсификации результатов референдума 1946-1947 гг. тоже нет. Зато известно о безумных актах белого террора и массовых убийствах коммунистов в дни самого референдума. Что, спрашивается, делать в таком случае коммунистам? Именно поэтому выше и была внесена оговорка о самом термине «легитимность». Ибо можно встать и на т.з. «коммунистического империализма», но даже и тогда следует выделить в отдельную форму сценарии Греции, Франции, Италии. Однако, в таком случае, с исключительным советским вмешательством ни в какое сравнение не идут ни внешнее финансирование клеветнических антикоммунистических кампаний, листовок и газет во Франции и Италии, ни погромы и убийства коммунистов в сотрудничестве с мафиозными структурами в Италии, ни, тем более, покрывательство терроризма милитаризированных формирований против антифашистов, коммунистов и мирного населения в Греции. Количество жертв империалистического вмешательства во внутреннюю политику этих стран в данный период оценивается если не сотнями, то десятками тысяч человеческих жизней. Стоит ли здесь говорить о долгосрочных последствиях подобных вмешательств? Стоит ли сравнивать обезумевших от вседозволенности во время военной оккупации фашистов, кулаков, фабрикантов с массами обездоленного пролетариата и беднейшего крестьянства? Стоит ли вообще сравнивать диктатуру капитала и советскую власть, народную демократию? Как было сказано выше, подобное сравнение возможно лишь из простой вежливости к оппоненту (Напомню, что в данном случае (как и на протяжении всей статьи) оппонентом в сущности является не почивший в 1954-м году фашист Борис Вышеславцев, а его сознательные и несознательные продолжатели, которые поддерживают реакционную линию философского идеализма, фашистского реваншизма, открытой диктатуры капитала.). В действительности,

Закрепим в памяти этот приём в качестве педагогического примера и более возвращаться к нему не будем.

Итак, ясно, что ни с политэкономической, ни с исторической т.з. словосочетание «коммунистический империализм» не жизнеспособно. Однако, вполне вероятно, что Вышеславцев указал бы нам на какую-нибудь духовно-нравственную или культурную сторону вопроса. И, скорее всего, именно её он и имеет ввиду, когда говорит о «коммунистическом империализме», т.к. другие варианты просто откровенно безумны. Но тут стоит заметить, что в силу уже приведённых выше фактов такое понятие суть либо 1) мёртворождённая химера эмигрантского агитпропа, либо 2) у самого Вышеславцева по вопросу нет ничего, кроме общих фраз и слёзных сетований. Ни культура, ни нравственность, ни какие-либо моральные категории не обитают вне движения социальной материи.

Вышеславцев каждым предложением, каждым словом тащит читателя в душные объятия ушедшей эпохи, этот прекрасный век разгула интеллигентской реакционности. Однако, для марксизма у него иные мерки.

«Все философские проблемы теперь ставятся иначе, чем во времена Маркса и Энгельса. Марксизм их просто не понимает…» —

говорит нам философ, чей метод философской критики заключается в перечислении контрарных суждений для популярного учебного пособия. (Однако ж, если пойти от противного, если признать, что философия Вышеславцева суть современная философия, то непонятно почему она оказалась не нужна никому, кроме фашистов и белогвардейских ретроградов. Впрочем, если учесть, что эта философия настолько же «современная», насколько беззубая для научных проблем, то в качестве агитки она действительно может снять ряд проблем, например, проблему доказательности. Здесь же — на полях — пока что просто отмечу: философские проблемы не ставятся иначе, чем в марксизме, даже сегодня: область явления предмета познания не совпадает с его сущностью, а развитие сущности науки лишь подтверждает актуальность теории «диамата» — принципиально и эмпирически.) Судороги великого ума беспощадны:

«догма марксизма и катехизис диамата не есть ни наука, ни философия» — подытоживает Вышеславцев.

И это здесь самое интересное. Незадачливый критик выдаёт себя с головой. Марксизм, по словам философа, суть идеология, которая «не ищет, в сущности, никакого миросозерцания». И что же, спрашивается, такое эти наука с философией с т.з. «современной философии»? А наука и философия есть «всегда диалектическое движение, сомнение, научное незнание», «созерцание», «демократическая свобода… диалог, разговор… оппозиция». Теперь остаётся только следить за руками: 1) марксизм «не хочет ничего “созерцать”»; 2) «демократическая свобода… не предписывает никакого миросозерцания». Вероятно, читатель спросит: но где же тут логика? А «логика» тут действительно есть, но она заключена не в непротиворечивую систему суждений, а в телеологический конструкт, который предназначен лишь для одного — протащить «фурий частного интереса» в теорию критики под покровом «новейшей» из наук — классической философии права, — которая «утверждает — в демократической свободе — тот же метод свободного диалога, свободного спора, каким всегда пользовалась наука и философия в своем свободном развитии». Можно ли тут выразиться проще? Да, можно.

И это либерально-демократическое государство — в котором на деле выражен, главным образом, интерес частного собственника — у Вышеславцева опять-таки чудесным образом вытекает из автономии разума, из классической философии права. Стоит ли здесь напоминать читателю о том, что дело обстоит прямо наоборот: не πόλις возник из диалогов Платона, но Платон вырос из эволюции организации полиса. И это не открытие последних лет, об этом было известно ещё задолго до выхода в свет разоблачающего «диамат» опуса великого русского философа. Таковы основные достижения «новейшей философии» Вышеславцева.

Теперь же, нам остаётся нанести несколько завершающих штрихов на картину теологических абстракций и покончить, наконец, с невыносимо скучной палитрой Введения. Штрихи эти, может, и не столь значительны, как содержание новейшей философии Вышеславцева, но и они способны сказать нам кое-что о задворках этой философии. Итак, Вышеславцев пишет:

«Марксизм есть классовая идеология… Материализм есть самая примитивная, легкая и общедоступная философия: вера в вещи, в тела, в материальные блага, как в единственную реальность. Если материя есть низшая и простейшая ступень бытия, то материализм есть низшая и простейшая ступень философии».

И тут философ почти не соврал — лишь умолчал. Верно, что марксизм есть в некоторой форме классовая идеология — идеология пролетариата. Но также верно и то, что идеология самого Вышеславцева есть классовая идеология капиталиста, в частности, его обслуживающего персонала — черносотенной интеллигенции. Не стоит, конечно, удивляться тому, что для данных персонажей марксизм всегда будет «примитивной, лёгкой и общедоступной философией». Стоит сделать другое, посмотреть на самих русских философов, их глубину и сложность мысли. Приведу лишь пару мест из своей же статьи «Парогенераторы философских пароходов» (2019). Вот, например, знаменитый авторитет русской философии, любимчик публики и просто мастер на все руки — Николай Бердяев. Бердяев-историк: «История есть свершение, имеющее внутренний смысл, некая мистерия… история идет к факту — явлению Христа и идет от факта — явления Христа. Этим определяется глубокий динамизм истории…», «История потому только и есть, что в сердцевине ее есть Христос. Христос и есть глубочайшая мистическая и метафизическая основа и источник истории…». Бердяев-культуролог: «Культура — дело расы и расового подбора...». Или, может, лучше процитировать «русского Ницше» Василия Розанова? Почему бы и нет: «Евреи... Их связь с революцией я ненавижу, но эта связь, с другой стороны, — и хороша; ибо из-за связи и даже из-за поглощения евреями почти всей революции — она и слиняет…» или «Никогда я не думал, чтобы «без царя был нужен и народ»: но вот для меня вполне не нужен и народ. Без царя я не могу жить». Аристократия духа! Богема созерцания! И это не произвольно надёрганные из контекста цитатки, именно такими мыслями, целыми книгами мыслей (а у некоторых и делами) полнится практически вся родная Вышеславцеву «традиция русской философии» (Как он её понимает, конечно, — русская религиозная (идеалистическая) философия.). Здесь, конечно, не место и не время заниматься этой традицией специально. Тем более, что самого Вышеславцева предостаточно. Однако, интересно, что Вышеславцев в конечном итоге ссылается именно на квазифашистскую традицию русской религиозной философии, когда апеллирует к читателю:

«К какому читателю мы обращаемся? Прежде всего, конечно, к такому, который хочет и способен думать сам, который представляет собою личность и не растворился в коллективную безличность, обработанную демагогической идеологией; далее к такому, который понимает, что существуют другие научные и философские решения, что существует традиция русской философии (выд. мной, авт.), связанная с великой традицией мировой философии, что вне железного занавеса, на свободе, продолжается свободный диалог философов и ученых».

Стоит ли теперь пояснять, что выбранные Вышеславцевым методы критики, его принципы и установки, как то: «идея свободного соглашения» в купе с глубокой историко-философской реакцией — дают однозначное представление о целях этой «критики» — не особо мудрёный

И последнее, подборка буквально нескольких типичных иллюстраций методов анализа источников и умозаключений от патриарха русского либерализма.

Характерные (предварительные) черты критики марксизма Борисом Вышеславцевым

а) археоцентричная (этимологическая) рефлексия. Одна из важнейших особенностей «миросозерцания» Вышеславцева — это вездесущие ссылки на античные авторитеты, критика современности с точки зрения Платона, Аристотеля и др. великих, но, тем не менее, социально архаичных авторов. Так, например, стоит заглянуть в Гл.1, п.3. Философ ссылается на Платона: «справедливость есть социальная гармония», но забывает, что для социальной гармонии Платона так же характерно и естественно принятие рабства, как для Вышеславцева — Платона. Ссылается на Аристотеля: «О душе»: «Однако здесь возникает трудность. А именно: одни утверждают, что подобное питается подобным и что так же происходит рост; другие же... полагают обратное, что противоположное питается противоположным... Поскольку пища не переварена, противоположное питается противоположным, поскольку же переварена, — подобное питается подобным. Таким образом, очевидно, что в каком-то отношении оба взгляда и верны и неверны». Аристотель про противоположности, а Вышеславцев о чём? Или совершенно наивное выведение из этимологии «системы» — «со-полагание» противоположностей и следствие гармонии!

б) поверхностное знание источников. И если русскому либералу худо-бедно ещё удаётся притянуть за уши философов прошлого (чья вина вся состоит только в том, что они не были марксистами), спускаясь под грузом «классической философии права» в глубину веков, то чтение своих антагонистов — уже явно не его конёк. Фактическое искажение источника, игнорирование контекста — вот предел Вышеславцева как читателя Маркса и Энгельса. Например, Вышеславцев цитирует Манифест Коммунистической партии: «Вся история есть история борьбы классов», в действительности: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов», позднее Энгельс уточнит и это. Философ таких «тонкостей», конечно, не знает или не желает знать. Вышеславцев цитирует Маркса: «мозг отражает общественные отношения», на самом деле: «Товарный фетишизм и его тайна» (Капитал, Отдел 1, Глава 1, параграф 4): «Мозг частных производителей отражает этот двойственный общественный характер их частных работ в таких формах, которые выступают в практическом обиходе, в обмене продуктов...». Комментарии? Без комментариев.

в) псевдообъективность. А вот что на самом деле является коньком Вышеславцева, так это всячески завуалированная под результат критики собственно классовая позиция. Гл.1, п.9: «А если Энгельсу угодно найти метафизику, утверждающую ''скачкообразный переход'' в противоположность непрерывному развитию, то мы укажем ему на теизм, утверждающий, что каждый «скачок» от одной ступени бытия к другой есть новый акт творения». Допустим, что Энгельс не объяснил механизм «скачкообразного перехода» для своего времени. Допустим грешным делом, что Энгельс заблуждался везде, всюду и совершенно не понял существа диалектики. Что же может предложить «новейшая философия» Вышеславцева в таком случае? Теизм и «новый акт творения»! Воистину, всё новое — это хорошо забытое старое. Но давайте не кривить душой — не такое уж и забытое. Казалось бы, откуда такая настойчивость в наименованиях, если ни Энгельс (по версии Вышеславцева, конечно), ни Вышеславцев (по объективным характеристикам) не уразумели собственных ошибок? А вот тут уже интереснее, тут дело в подходе. У меня для такого особого случая даже что-то вроде памятного наименования родилось. Знакомьтесь,

«петля Вышеславцева»:

Вроде бы простейший приём войны с соломенным чучелом, но не совсем. Гвоздь здесь в том, чтобы прийти к тем же выводам, что и оппонент, но таким образом, который ещё и твою социальную позу оправдает. Что там Волжанские — вот где настоящая эквилибристика творится!

Смотрим рассуждения Вышеславцева в гл.1, п.9 о метафизике и диалектике. Цитирую полностью, дабы избежать обвинений в искажении (более того, чтобы исполнить замысел и не распространяться, закроем глаза на отдельные нелепости к делу не относящиеся):

«Марксизм есть самая настоящая метафизика материализма, ибо метафизика утверждает рациональную познаваемость ''вещи в себе'', познаваемость абсолютного; а диамат утверждает, что ''вещь в себе'' отражается (и даже фотографируется) в сознании и что абсолютное есть материя.

Это есть метафизика и даже дурная метафизика, утверждающая, что она знает то, чего она не знает. Дурная метафизика, догматическая метафизика (например, утверждающая догму марксизма) разбивается диалектикой. Но не всякая метафизика дурна: метафизические проблемы существуют, и к ним приводит диалектика, как это показал Платон, Аристотель и затем вся последующая философия.

Метафизика указывает на то, что лежит за пределами физики. ''Мета'' означает то же самое, что и ''диа'', означает ''выход за пределы'', переход, понимание одного через другое. Нужно выйти за пределы (''мета'') физико-химического бытия атомов, чтобы увидеть их связь с другими формами бытия и понять их место в полноте объективной реальности, ибо ''А'' понимается через ''не-А'', через противопоставление, — таков закон диалектики.

Противоречие метафизики и диалектики, в котором диамат воспроизводит несчастную мысль Энгельса, лишено всякого основания. И прежде всего потому уже это противопоставление не внушает доверия, что все великие диалектики были метафизиками и часто даже мистиками (например, Плотин, Прокл, Дионисий, [Иоанн] Скот Эриугена, Экхарт, Николай Кузанский, Яков Бёме, наконец, Фихте, Шеллинг и Гегель). Но главное не в этом: Энгельс совершенно не понимает, что такое метафизика, и определяет ее такими чертами, под которые не подходят самые значительные и влиятельные метафизические системы.

Метафизики будто бы рассматривают природу как ''случайное скопление изолированных предметов'', как ''состояние покоя и неподвижности'', как ''простой процесс роста'', как ''движение по кругу''; прямо противоположными чертами можно охарактеризовать большие метафизические системы от Платона, Плотина, Аристотеля до Лейбница, Шеллинга и Гегеля, и, наконец, до Бергсона и Лосского: они утверждают всеобщую связь явлений (конкретное всеединство бытия), непрерывную динамику развития и непрерывное движение от низшего к высшему («Диамат», с. 4-6).

А если Энгельсу угодно найти метафизику, утверждающую ''скачкообразный переход'' в противоположность непрерывному развитию, то мы укажем ему на теизм, утверждающий, что каждый ''скачок'' от одной ступени бытия к другой есть новый акт творения» (выд. Вышеславцевым).

Итак, что мы имеем по факту? Всё просто: 1) объективное содержание идеи Энгельса: метафизика (одностороннее знание) противостоит диалектике (полному знанию) и 2) объективное следствие идеи: предпочтение универсального метода познания - диалектики.

А теперь следим за руками нашего философа, поглядывая в вышеприведённую таблицу.

— Придать абсолютный характер идее, довести до абсурда, спутать термины: «дурная метафизика», «догма марксизма», «она знает то, чего она не знает»;

— Отрицать абсурд: «Но не всякая метафизика дурна: метафизические проблемы существуют, и к ним приводит диалектика, как это показал Платон, Аристотель и затем вся последующая философия»;

— Утвердить изначальное содержание идеи: «Нужно выйти за пределы (''мета'') физико-химического бытия атомов, чтобы увидеть их связь с другими формами бытия и понять их место в полноте объективной реальности, ибо ''А'' понимается через ''не-А'', через противопоставление, — таков закон диалектики»;

— Оправдать идеализм: «Метафизики будто бы рассматривают природу как ''случайное скопление изолированных предметов'', как ''состояние покоя и неподвижности'', как ''простой процесс роста'', как ''движение по кругу''; прямо противоположными чертами можно охарактеризовать большие метафизические системы от Платона, Плотина, Аристотеля до Лейбница, Шеллинга и Гегеля, и, наконец, до Бергсона и Лосского (!!): они утверждают всеобщую связь явлений (конкретное всеединство бытия), непрерывную динамику развития и непрерывное движение от низшего к высшему».

Классовые выводы: теизм и примирение классов (см. п. «а» или отдел «Исторический материализм»).

г) догматичность. Смотрим, например, Гл.1, п.6: «Диалектический принцип марксизма может быть сведен к следующим основным тезисам: все противоположности приходят к противоречию; противоречие всегда благополучно разрешается; антагонизм обеспечивает развитие. Все эти тезисы ложны: мы показали…». В том-то и дело, что нет, не показали! Может, для бывшего профессора Московского университета это тайна за семью печатями (в чём лично я сильно сомневаюсь), но контраргумент никогда не равен простому отрицанию тезиса. Лишить себя источника информации о предмете, судить о нём по досужим измышлениям, отрицать предмет просто потому, что твоя собственная вера заключается в ином, отличном от него основании — всё это ещё не значит произвести критику. Это значит быть замшелым догматиком.

д) классические уловки вроде подмены тезисов или подмены источника противоречия формой суждения о нём, передёргиваний, апелляции к эмоциям, ссылок на клише, утрирования и много другое оставим за скобками до лучших времён.

Заключение?

Теперь остаётся только ещё раз напомнить читателю о вынужденной ограниченности «Введения», как праволиберальная, религиозная по существу, мысль ещё не раз напомнит о себе и своём естестве. Будет ли это очередная сногсшибательная «критика» или положительное изложение собственных домыслов — разницы тут никакой нет. Принципиально либерализм всяческих изводов мало чем отличается от шизофренического бреда, встроенного в социальную коммуникацию. Но любой либерал, у которого есть трибуна, в разы опаснее своего прототипа (достойного всяческого сострадания), потому как он несёт, прежде всего, видимость обоснования и закрепление социального расслоения в умах и на деле. У нас уже есть примеры таких трансляций (см. здесь или здесь), благо что конкретно эти случаи имеют, скорее, карикатурный, чем разумный характер. Но там, где примитивизм неуместен или просто смешон, всегда найдётся более серьёзный и «рациональный» оппонент. Однако, в любом случае нас будет поджидать вполне предсказуемая логика идеализма, с её мнимой изворотливостью и псевдоучёностью. Поэтому важно учиться не только усвоению материализма, но и применять его метод к идеалистам. Чтобы не оказаться вместе с ними на месте дю-Шарио, который «однажды начал объяснять глуповцам права человека; но, к счастью, кончил тем, что объяснил права Бурбонов».