Партийность в философии и «зомби-философия» Рабкора

Актуален ли принцип партийности в философии сегодня? История науки в целом, как и самой философии в частности, показывает, что на этот вопрос есть два действительных ответа: материалистический и идеалистический. Все остальные ответы будут лишь полутонами последних. Если говорить кратко, то партийность в философии выражает, прежде всего, классовую направленность в мировоззрении человека. Такая направленность всегда имеет свой предмет, содержание и всегда исполняет определённую общественно-политическую роль (даже если эта роль затушёвана сложными общественными противоречиями). И, если главное содержание современного материализма есть партийность марксистской науки, которая раскрывается в принципе философского монизма, то содержание идеалистических форм современной философии есть партийность буржуазной науки, которая раскрывается в теоретическом эклектицизме, т.н. «беспартийности» или «надпартийности».

Конечно, всё вышесказанное остаётся лишь абстрактной теорией, если не описывает явлений действительности. Так, чтобы убедиться в актуальности принципа партийности в современной философии (а, следовательно, убедиться и в его верности), необходимо взять для анализа какую-либо бытующую ныне философскую позицию. Вскрытие партийной сущности направленности мышления человека имеет смысл производить в первую очередь в опосредованных высказываниях (в сфере политики, экономики, культуры и пр.), ибо именно в них эклектика находит те альковы, в которых крепнет и набирается сил для последующего предательства. Однако, мне повезло по совету товарища наткнуться на более рельефный предмет анализа. И так как свой текст я задумывал, прежде всего, в качестве небольшого дидактического материала (а не полновесной критики, которую ещё только предстоит создать в будущем), то и предмет мой подойдёт для этих целей как нельзя лучше.

8 февраля с.г. на платформе Рабкора была опубликована статья «Зомби-философия в России» за авторством господина Сергея Реброва. Подробно сейчас пересказывать содержание текста не имеет смысла (статья небольшая, каждый может ознакомиться с ней самостоятельно в кратчайшие сроки), отмечу лишь главное. Статья носит историко-философский характер с кратким введением и некоторого рода теоретической частью. Как и полагается, структурно присутствует подведение итога.

В тексте можно выделить несколько смысловых частей:

1) введение, реверанс в сторону книги австралийского экономиста Джона Куигинна, из которой г-н Ребров, собственно, и заимствует свой «концепт» «зомби-идей в философии» или «зомби-философии»;

2) постановка проблемы («Как можно искать мёртвые идеи?») и определение её классификаторов (оспоренные философские идеи, жизнь которых связана с «жёсткими идеологическими убеждениями» и «невежеством и нежеланием читать тех авторов, чьи взгляды не близки конкретным зомби-философам»);

3) собственно, историко-философская часть (условно, её можно также поделить на разделы «спецхранилища», «кастрированный марксизм», «философы-недоучки и гегельянство», «неофициальные советские марксисты и пугающая современность» и «и снова Ильенков») с вкраплениями рефлексии над ней;

4) итог.

Позволю себе начать с пункта 4, т.е. с «итога». Объясню почему: дело в том, что у методологии философского эклектицизма есть одна наихарактернейшая черта, которая, если взглянуть со стороны, придаёт такой философии форму бесстрастного зрителя, «беспартийного» агента здравого смысла. На деле же, для «внимательного читателя» нет ничего более ожидаемого и досадного, чем обнаружить за такой позой пустоту постановки всего действия. Какой ответ даёт автор на поставленный самим же собой вопрос, как решает сформулированную проблему?

— вот так, проще простого. Ну, может, ещё о современности стоит писать, так как современность «зомби-философы», видите ли, «как правило, не переваривают». Спрашивается, зачем (см. пункт 1) был весь этот фарс с реверансами и копированием терминологии, если и проблемы-то по существу нет как таковой. А ведь для самого Куиггина «зомби-идеи» не пустой звук:

При этом, Куиггин подводит под «страдания» какие-то статистические данные или старается объяснить природу экономических кризисов, живучесть экономических «зомби-идей», которые эти страдания провоцируют и обуславливают. Я не оправдываю и не критикую сейчас методологию самого Куиггина (это предмет иного порядка), я спрашиваю: что в это время делает г-н Ребров? Именно. Г-н Ребров в это время борется с ветряными мельницами, которые сам до этого и возвёл. К слову, непонятным остаётся, почему автор обратился именно к австралийскому экономисту Куиггину, а не философу (как утверждает сам же автор, философия ему ближе) Дэвиду Чалмерсу, например. Аутентичный «философский зомби» ничем не хуже (и даже лучше в некоторых характеристиках) «экономического» для того, чтобы использовать его в качестве пугала. Другими словами, понятно, что такого рода теоретический фарс имеет своим потребителем читателя «невнимательного», равнодушного, «бесстрастного» и, как следствие, обманутого.

Не менее причудливым с теоретической и политической точек зрения оказывается пункт 2. Первая часть этого смыслового элемента «Как можно искать мёртвые идеи?» (даже, если – вернее, «тем более, если» – мы примем оговорки самого автора про полемику внутри совокупности философских систем) имеет самоуничтожающее содержание. Ибо отличить «мёртвую» философию или идею от «живой» ни практически, ни теоретически не представляется возможным, так как любая идея, любая философская система есть плод тех отношений общественного производства, которые они выражают. Вопрос действительности предмета идеи или вещи за рамками логико-гносеологического подхода теряет всякий смысл: любой карго-культ Меланезии, с точки зрения общественных отношений, не менее реален и «жив», чем самая «мёртвая» философия Юрия Семёнова, так как непосредственно определяет границы реальности его носителей. Метафорическое содержание понятия «мёртвых идей» (а только таким образом в данном случае и можно понять автора вопроса) является внутренне противоречивым ещё и потому, что сама по себе никакая идея не в состоянии быть субъектом процесса познания, т.е. не является носителем качества отражения внешнего мира, а только лишь формой активности субъекта общественной практики – человека. Другими словами, каждая предыдущая идея или философская система, так или иначе, будет содержательно существовать во всех последующих формах человеческой практики, если она исторически подтвердила свою верность, актуальность в процессе общественного производства. Процесс движения таких («снятых») идей может выступать в сколь угодно уродливых формах, однако действительность их несомненна, и несомненна она, прежде всего, как зачастую противоречивое отношение между материальными предметами. В противном случае, если, как это делает г-н Ребров, мы отрицаем рациональную, диалектическую природу идеи, мы отрицаем и её предмет. Так что, последовав за автором в его логике до её основательного завершения, мы либо впадём в наделение идеи качествами субъекта (и, тем самым, протянем руку божеству и всему тому, что за ним последует в этот мир), либо ликвидируем сам предмет идеи, вместе с водой выплеснув и ребёнка. Как несложно догадаться, первое следствие — основание объективного, второе — субъективного идеализма. Полутона, полутона…

Возможно, что ситуацию, в которую нынче попал г-н Ребров, поправило бы не метафорическое, а концептуальное определение «зомби-философии». И автор, чувствуя размытость собственной позиции, такую попытку не обходит стороной. Вот что он говорит.

Ну, с этим, допустим, мы в некоторой степени разобрались выше. Однако, интересно здесь другое. Кто же защищает такие «зомби-идеи»? Другими словами, cui prodest? Вот теперь, кажется, все точки над i буду расставлены. Правда, г-н Ребров, спасаясь от обвинений в схематизме, которыми он впоследствии будет обильно «изобличать» советскую философию, умело вставляет ремарку про «нельзя отрицать возможность новой интерпретации». Ну да господь с ним, оставим отсутствие хоть какой-то ссылки на компаративистские исследования советско-несоветской философии на совести самого автора. Так вот, «зомби-идеи», оказывается, защищают люди «с жёсткими идеологическими убеждениями», наделённые к тому же «невежеством и нежеланием читать тех авторов, чьи взгляды не близки конкретным зомби-философам». Вот так! С лёгкой руки г-на Реброва идеологическая принципиальность философа превращается в страшнейший недостаток (интересно, каковы же практические цели Рабкора в такой форме постановки вопроса), истоки которого лежат, видимо, в страхе перед оппонентами, страхе настолько сильном, что он порождает невежество. Поистине, ужасающи и неопровержимы должны быть аргументы, от которых сломя голову несутся «зомби-философы»!

Что же получается на деле? А на деле выходит, что редакторам Рабкора, видимо, крайне выгодно публиковать вот такие неопределённые записочки, в которых нет ни принципиальной позиции, ни научного содержания, а есть лишь наукообразные измышления, которые в любой ситуации можно повернуть и так, и сяк. Очень удобная позиция, стоит отметить. Ведь подобного рода пассажи с риторическими «концептами» и такого же рода «критикой» ни к чему по существу не обязывают, а предметную дискуссию с такого уровня «аргументацией» даже специалистам потянуть будет непросто. Вот на деле и протаскивают тихим сапом такие «друзья народа» идеализм в умы народных масс. Тихонечко пошумели про идеологию, исподволь заклеймили своих врагов невеждами, авось кто и купится. Но, как говорится, шило в мешке не утаишь. И «внимательный читатель» без труда вскроет партийную сущность политики редакции даже и без скрупулёзного философского анализа. Стоит лишь более или менее вдумчиво прочитать историко-философскую часть, изучить, так сказать, «эмпирическую» базу г-на Реброва (пункт 3).

Удобоваримость для нашего автора важна не только в вопросах сугубо теоретических, но и там, где наиболее явно можно вскрыть собственную либерально-интеллигентскую, примиренческую сущность — в вопросах истории науки. Так, нет ничего более эффективного для оболванивания читателя, чем общие рассуждения по вопросам совершенно конкретным. Старый демагогический приёмчик, знаем. Спецхранилища, «кастрированный марксизм», «философы-недоучки», «неофициальные советские марксисты» и т.д., и т.п. На что только не пойдёт, с чем только не согласится, как только не вывернется в своём патетическом приступе человек прислуживающий, дискредитирующий, примирившийся с социально-экономической действительностью: и то не так, и это – в советской философии! И в широком доступе не было буржуазно-либеральной философии, и историки философии собственного ремесла не знали, и марксизм застаивался, превращаясь в набор марксистско-ленинских догм, и философская наука чудом (вопреки, конечно же, советской власти!) только сохраняла последние жизненные силы благодаря «неофициальным» марксистам, и современный «левый дискурс» в России находится в плачевном состоянии — во всём у таких «критиков» сквозит не равнодушие к советской науке, но ненависть. И ненависть эта самых что ни есть «зомби-философов», в сладкоречии которых беспринципность превращается в научное credo, а невежество — в основополагающий принцип.

Но хочется спросить г-на Реброва: а судьи кто? Неужто вы, те, кто в своём стремлении побезопаснее встроиться в официальную интеллектуально-интеллигентскую струю, доходит до охранительства путём отрицания самих себя. Ведь самоотрицание — процесс не формальный, а сущностный. И раскрывается он тогда, когда содержание явления приходит в состояние неразрешимого, антагонистичного противоречия. Вот, к примеру. У г-на Реброва выходит крайне интересно: некая официальная марксистско-ленинская догматика сформировала так называемую «неофициальную литературу», которая была доступна лишь в спецхранах для историков философии. Однако, спрашивается, а историки эти писали тоже для спецхранов? Ах, нет, они, видимо, занимались тем, что транслировали напрямую волю товарища Сталина по замалчиванию или, в лучшем случае, очернению гениев недогматичной философии! Ай-ай, какие нехорошие люди!

Если же серьёзно (а не риторически, как это делает автор), то достаточно уделить немного времени тому, чтобы, к примеру, поискать библиографические списки по отдельным проблемам и/или фамилиям. И что же выясняется? А выясняется то, что советская философская наука знала не только труды основоположников марксизма-ленинизма, но и кое-что ещё.

И здесь, прежде чем перейти к описательной части о советской философии, необходимо отметить некоторые её сущностные черты в сфере общественных отношений советского государства.

1) Да, конечно, советская философия была «политизирована». Но философия как таковая не может не учитывать классовые интересы в процессе производства общественных отношений. И здесь г-н Ребров почему-то скромно умалчивает о том, что тот самый Луи Альтюссер, на которого он ссылается в своей статье, прямо заявляет:

Конечно, можно долго и красноречиво петь дифирамбы «свободомыслящим» от политики, или даже вопреки ей, «философам» (по типу Александра Тарасова или Юрия Семёнова, как это делает, например, леволиберальный «Скепсис»; к ним, я надеюсь, ещё когда-нибудь вернуться не вскользь, а предметно), можно воспевать и тянуться за «гением» Бадью, Балибара, Жижека и пр., можно вопить о необходимости «деполитизации» философии, а можно методично, скрупулёзно исследовать античную эстетику в VIII томах (как это сделал Алексей Лосев) или разработать логико-гносеологический фундамент Загорского эксперимента (как это сделал Эвальд Ильенков). Так или иначе, философия — это продолжение политики средствами очищения её понятий от полутонов. Бояться политической сущности философии могут лишь те, кому есть что скрывать.

2) Другая особенность советской философии заключается в её практическом характере. Думаю, что не по силам было бы советской философии внести тот существенный вклад в развитие дискуссий и достижений педагогики и образования, языкознания и культурологии, психологии и физиологии, истории и экономики и пр., будь она, как заявляет г-н Ребров, «кастрированным марксизмом». Москва, Ленинград, Челябинск, Ростов-на-Дону, Пермь, Алма-Ата, Минск, Харьков и мн. другие города Союза ССР были крупными центрами философской мысли, где интенсивно обсуждались соответствующие вопросы. Марксистская философия была не пустым местом советской культуры (чего не скажешь о философии её современных «критиков»), но мощным идеологическим фронтом в борьбе против буржуазного примиренчества и идеализма (о чём ясно свидетельствуют дискуссии 1920-30-х гг., доклад товарища Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», философская дискуссия 1947 года, дискуссия между «онтологами» и «гносеологами» Москвы и Ленинграда и пр.).

3) Ещё одна особенность советской философии — обывательский изоляционизм. Тут мы с г-ном Ребровым, кажется, видим одно и то же. Однако, учитывая специфические условия существования советского общества (естественным образом крайне враждебная внешняя обстановка с жесточайшим идеологическим противостоянием и провокациями), лично мне сложно не понять и не признать, что не сильно-то много мы потеряли за счёт «философских пароходов», не многое упустили в Бертране Расселе в спецхранах, не более чем приобрели — утратили в не публиковавшемся Эдмунде Гуссерле. Вероятно, что-то в советской довоенной/военной цензурной политике стоило и скорректировать. Но было ли место и время для таких корректировок? Я склоняюсь к отрицательному ответу, как человек, который никогда не стал бы советовать старшеклассникам для летнего чтения Фридриха Ницше до того, как они усвоят лекции о фашизме Пальмиро Тольятти. Впрочем, как показало движение советского государства, своим временам – свои нравы: «оттепель» дала некоторого рода плоды и в политике цензуры (отогрелись в конечном итоге, к слову, до того, что «духовность» теперь у Ильиных с Бердяевыми черпаем!).

Теперь же вернёмся, так сказать, к позитивному, то бишь описательному. Что знала советская философия помимо Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина? А знала она, например, субъективного идеалиста Джорджа Беркли (издание 1937 года), анархистов Михаила Бакунина и Петра Кропоткина (издания 1934-35 и 1923 годов, соответственно), аналитических философов Людвига Витгенштейна (1958, 1984, 1985 и т.д.) и Джона Сёрла (1986 и т.д.), критического рационалиста Карла Поппера (1935, 1945 и т.д.), экзистенциалиста Жана-Поля Сартра (1953, 1956, 1966, 1967), западного марксиста Антонио Грамши (1957-59 и т.д.), философа математики Курта Гёделя (1948), неогегельянца Бенедетто Кроче (1920), прагматиста Джона Дьюи (с 1921 по 1925, кроме 1924) и т.д. Список авторов можно продолжать довольно долго и вовсе его не закончить, если учесть, например, издания серий «Философское наследие» (с 1963 года), «Памятники философской мысли» (с 1978 года), журналов «Вопросы философии» (с 1947 года), «Философские науки» (с 1958 года) и пр. А ведь ещё можно заглянуть в библиографию философских энциклопедий и специальных критических трудов (о, ужас, тогда ведь выяснится, что советские философы знали иностранные языки!)… Фамилии и труды активно занимавшихся историей и теорией философии (а зачастую эти специалисты трудились в смежных областях и на международном уровне) советских философов вообще перечислять стыдно, их десятки.

Но раз г-н Ребров не удостоил своим не в меру избирательным вниманием никого, кроме тех, чьи имена ныне кроме как с историческими клише не связаны (хотя, работы по истории философии одного Абрама Деборина стоят больше подавляющего большинства современной российской философии), то приведу несколько имён самостоятельно. Во-первых, это философы, возможно, противоречивых, но оригинальных взглядов, такие как Михаил Бахтин или Алексей Лосев с их колоссальными работами по истории философии и теории культуры. Во-вторых, это «классические» советские философы (те самые, не читавши которых, современные социал-демократы записывают в догматики), например, Павел Копнин или Бонифатий Кедров. Это философы-систематизаторы и популяризаторы, представители советской философии на международных конгрессах. В-третьих, такие корифеи философии как Валентин Асмус или Фёдор Константинов, чей труд заключён в фундаментальных историко-философских работах и многотомных энциклопедиях. В-четвёртых, философы-«шестидесятники». Это и Эвальд Ильенков, и Мераб Мамардашвили и др., те, кого только так активно российская социал-демократия сегодня и записывает в «настоящие», «творческие» советские философы. В-пятых, такие философы, как авторы единственных в современной России учебников по философии и истории философии для СПО и ВО, которые не вызывают известных рефлекторных реакций организма, — Валерий Кохановский или Александр Спиркин. В-шестых, должны быть, наверное, философы союзных республик (например, Жабайхан Абдильдин). Однако, с прискорбием признаюсь, с их работами я до сих пор так и не успел ознакомиться. А ведь сколько достойных фамилий ещё не названо! Интересно, это все они, выходит, «философские зомби», «невежды», которые не желали «читать тех авторов, чьи взгляды не близки»? Да уж, г-н Ребров, амбиций вам не занимать. А вот чуточку добросовестности занять стоило бы.

Вместо итога

Как видно, разбирать да не разобрать философские кульбиты русской социал-демократии. Да и незачем упираться в частности, если общее на поверхности лежит. Дьявол кроется в мелочах там, где есть неочевидное. Здесь, как мне кажется, очевидное проступает само по себе, вынуждаемое собственной природой. Конечно, в ответ на всё вышесказанное наши беззубые социал-демократы возопиют о догматичности «совкового» марксизма-ленинизма, о «диктатуре» советской номенклатуры, о «свободном» развитии науки, о-де «ретроградных» настроениях редакции. А мы в ответ спросим их: так кто же в действительности догматик, диктатор, поработитель и ретроград? кто здесь и сейчас «философский зомби»? На чьих классовых интересах стоите вы? В чьей вы партии, господа философы? И давайте говорить без полутонов.

P.S. Не успело пройти и недели, как Рабкор опубликовал в разделе «Дебаты» статью Евгения Дмитриевского «Марксизм и диалектика», автор которой хоть и косвенно, но вступается за советскую философию перед лицом Сергея Реброва. Сложно сейчас сказать, редакция ли журнала одумалась и решила поскорее смягчить эффект откровенной провокации или же такова политика цензуры Рабкора в целом. Как бы то ни было, вопросы остаются.

Продолжение следует…