ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЯ РАНТЬЕ: ТЕОРИЯ ЦЕННОСТИ И ПРИБЫЛИ АВСТРИЙСКОЙ ШКОЛЫ

До сих пор в марксистском лагере критика новейших буржуазных экономистов сводилась, главным образом, к двум типам критики: либо это была только социологическая критика, либо критика исключительно методологическая. Устанавливалось, например, что данная теоретическая система имеет родство с определённой классовой психологией, и этим дело кончалось. Конечно, если считать, что только классовая теория пролетариата может быть объективно правильной, то уже одно разоблачение буржуазности данной теории, достаточно для того, чтобы эту теорию отмести.

Марксизм обязан дать развёрнутую критику новейших теорий, которая бы включала и социологическую критику, и критику метода, и критику всей системы во всех её разветвлениях.

Образование могучих предпринимательских организаций, синдикатов и трестов, возникновение невиданных по своим размерам банковых организаций, проникновение банкового капитала в промышленный и гегемония финансового капитала во всей экономической и политической жизни развитых капиталистических стран, — всё это лишь усложнение тенденций развития, анализированных Марксом. Господство финансового капитала лишь ускоряет во много раз движение концентрационного винта и превращает производство в производство обобществлённое, созревшее для перехода под общественный контроль. Правда, не так давно буржуазные учёные провозглашали, что организации промышленников положат конец анархии производства и уничтожат кризисы. Но увы! Капиталистический организм по-прежнему бьётся в судорогах, и только уж совсем наивные люди могут говорить о возможности исцеления при посредстве «розового масла» реформистских заплат.

В этих условиях, классовая борьба обостряется. Какие бы факты не говорили о правильности марксистской концепции, всё же успех её в среде официальной науки не только не увеличивается, но быстро сводится на нет. Если раньше университетские профессора не прочь были пококетничать с Марксом, внося, разумеется, свои «поправки» и «поправочки», но теперь весь ход общественной жизни, обозрение классовых противоречий и консолидации всех оттенков буржуазной мысли против идеологии пролетариата вышвыривает такие «промежуточные типы» из обращения и на их место ставит «чисто европейского», «современного» учёного в теоретическом сюртуке австрийского или англо-американского [чикагского — прим. ред.] образца.

Два направления экономической мысли смогла противопоставить буржуазия стальной системе Маркса: мы разумеем так называемую «историческую школу» (Рошер, Гильдебранд, Книс, Шмоллер, Бюхер и др.) и получившее за последнее время громадное распространённое учение «австрийской школы»: (Менгер, Бём-Баверк, Визер). Оба эти направления знаменуют собой банкротство политической экономии буржуазии. Но это банкротство выражено в двух полярно-противоположных формах. А именно, в то время, как у первого направления банкротство буржуазной абстрактной теории выразилось в отрицательной позиции по отношению ко всякой подобной теории вообще, второе направление, наоборот, сделало попытку построения именно такой теории, но привело лишь к целому ряду необычайно искусно продуманных кажущихся объяснений, которые терпят крах прежде всего как раз в тех вопросах, где оказалась наиболее сильной теория Маркса, а именно, в вопросах динамики современного капиталистического общества. Успех «новых» теорий коренится, таким образом, в изменившихся отношениях социальной психологии, а не в логическом совершенстве этих теорий.

Одной из причин отвращения к трудовой теории со стороны буржуазии является, несомненно, отвращение к социализму. Сам Бём-Баверк признает это отчасти, когда пишет:

Правда, первоначальная теория трудовой ценности, как мне кажется, в течение нескольких лет распространялась весьма быстро в связи с распространением идеи социализма, но в последние годы она, без сомнения, упала в глазах теоретиков всех стран, и, главным образом, под влиянием теории «предельной полезности», число приверженцев которой растёт всё более и более.

Австрийская школа выступила на научной сцене как резкая оппозиция «историзму». В горячей полемической схватке, которая нашла себе наиболее яркое выражение в полемике между Менгером и Шмоллером, новые теоретики буржуазии вскрыли основные недостатки своих предшественников с большою полнотой; они вновь стали требовать для теоретика познания «типичных явлений» и «общих законов». Одержав ряд побед над историками, австрийская школа, в лице Бём-Баверка, напала на марксизм и вскоре объявила о его полной теоретической несостоятельности. Приговор Бём-Баверка выглядел как:

Теория Маркса не только не верна, но, если смотреть на неё с точки зрения теоретической ценности, занимает одно из последних мест.

В то время, как Маркс «рассматривает общественное движение как естественно-исторический процесс, которым управляют законы, не только не находящиеся в зависимости от воли, сознания и намерения человека, но и сами ещё определяющие его волю, сознание и намерения», для Бём-Ваверка исходная точка анализа есть индивидуальное сознание хозяйствующего субъекта:

Социальные законы исследование которых составляет задачу политической экономии, являются результатом игры согласующихся между собой мотивов. А раз это так, то не подлежит никакому сомнению, что при объяснении социальных законов необходимо добираться до движущих мотивов, которыми определяются действия индивидуумов, или принимать эти мотивы за исходный пункт.

Таким образом, противоположность между объективным и субъективным методами есть противоположность между методом социальным и индивидуалистическим.

Обратимся теперь к «хозяйствующим индивидуумам» Бём-Баверка. В своей статье о книге Менгера Бём-Баверк вполне соглашается как с противниками австрийской школы, так и самим Менгером в том, что «хозяйствующие индивидуумы», представители нового направления, суть атомы общества. Задача новой школы есть:

Смещение исторического и органического методов, как господствующих методов теоретического исследования в социальных науках, восстановление наиболее точного, атомистического направления.

Здесь исходным пунктом анализа делается не индивидуум данного общества, обладающий социальной связью со своими «сочеловеками», а изолированный «атом», типичный хозяйствующий Робинзон. В полном соответствии с этим представлением находятся те примеры, которые приводит Бём-Баверк для доказательства своих положений: «У обильного источника пригодной для питья воды сидит человек» — так начинает наш автор свой анализ ценности, затем перед нами проходят: «путешественник в пустыне», изолированный от всего мира «сельский хозяин», «поселенец, избушка которого одиноко стоит в первобытном лесу» [Все примеры из — Бём-Баверк: «Основы теории ценности хозяйств, благ» — прим. ред.]. Такие же примеры мы видим и у Менгера: «обитатель первобытного леса», «житель оазиса», «близорукий индивидуум на уединённом острове» (sic!), «изолированно-хозяйствующий земледелец», «потерпевшие кораблекрушение» и т. д. [Все примеры из — К.Менегер: «Основания политической экономии» — прим. ред.]

Мы видим здесь ту же самую точку зрения, которая когда-то была отчётливо формулирована «сладчайшим» из экономистов, Бастиа. В своих «Экономических гармониях» он писал:

Экономические законы действуют одинаковым образом, идёт ли речь о совокупности многих людей, о двух индивидуумах или даже об одном человеке, вынужденном обстоятельствами жить изолированно. Индивидуум, если бы он мог жить некоторое время изолированно, был бы зараз капиталистом, предпринимателем, рабочим, производителем и потребителем. Вся экономическая эволюция совершалась бы в нём. Наблюдая каждый составной элемент её — потребность, усилие, удовлетворение, даровую полезность и полезность, стоящую труда, он мог бы составить себе понятие обо всём механизме в целом, хотя бы последний и был сведён к его наипростейшему выражению.

Я утверждаю, что политическая экономия достигла бы своей цели и исполнила бы свою миссию, если бы она окончательно показала следующее: то, что правильно по отношению к одному человеку, то правильно и по отношению к обществу.

Буквально то же говорит и Джевонс:

Общая форма законов политической экономии одинакова для индивидуумов и для наций.

Как, однако, ни стара и как ни почтенна эта точка зрения, она абсолютно неверна. Общество не есть, как — сознательно или бессознательно — предполагается здесь, арифметическая сумма изолированных индивидуумов; наоборот, хозяйственная деятельность индивидуума предполагает, как своё условие, определённую общественную среду, в которой выражается социальная связь отдельных хозяйств. Мотивы изолированного человека совершенно отличны от мотивов человека, как общественного животного, ибо в то время как для первого внешней средой является только природа, мир вещей в их первобытной неприкосновенности, для второго внешней средой является не только материя, но и социальная среда.

Австрийская школа целиком исходит из мотивов изолированного субъекта. Правда, в сочинениях её представителей мы можем найти и довольно правильные суждения о природе общественного целого. Но на деле она с самого начала ведёт анализ мотивов хозяйствующих субъектов абстрагируя от всяких связей социального характера; именно такая точка зрения типична для новых теоретиков буржуазии, и как раз эту точку зрения австрийская школа последовательно проводит во всех своих теоретических построениях. Отсюда ясно теперь, что она неминуемо должна будет контрабандным путём ввести социальное в индивидуальные мотивы своих «общественных атомов», если только она захочет вывести какой-нибудь социальный феномен. Но тогда она неминуемо должна будет описать громадный порочный круг. И, действительно, эта неизбежная логическая ошибка обнаруживается уже при анализе теории субъективной ценности австрийской школы, того краеугольного камня всей теоретической системы, которым так гордятся её представители. А между тем только одна эта ошибка уничтожает смысл построенной с необычайными ухищрениями научно-экономической идеологии современного буржуа, ибо, как правильно замечает сам Бём-Баверк:

Это смертный методологический грех, если кто в научном исследовании игнорирует именно то, что следует объяснить.

Любопытно привести и то определение капитала, которое нам даёт Бём-Баверк:

Капиталом вообще, мы обозначаем совокупность продуктов, которые служат как средство добывания благ. Из этого общего понятия капитала вытекает более узкое понятие социального капитала. Социальным капиталом мы называем совокупность продуктов, которые служат как средство социально-хозяйственного добывания благ или совокупность промежуточных продуктов.

То есть, где у Маркса выделяется, как основной признак, историчность данной категории, там у Бёма — абстракция от исторического элемента; где у Маркса исторически-определённые отношения людей, там у Бёма всеобщие формы отношения человека к вещам. В самом деле, ведь, если отвлечься от исторически-изменчивых отношений между людьми, тогда останутся лишь отношения между человеком и природой, вместо историко-социальных категорий — категории естественные. Однако, ясно, что естественные категории ни в малейшей степени не объясняют категорий историко-социальных.

Итак, мы приходим к заключению, что австрийская школа, отвлекаясь от особенностей капитализма, стоит на совершенно ложном методологическом пути. Политическая экономия, которая хочет объяснить общественно экономические отношения, отношения между людьми, должна быть исторической наукой. «Поэтому — как весьма метко и ядовито замечает Энгельс: кто пожелает объединить одними законами экономику Огненной Земли и экономику современной Англии, тот, очевидно, не извлечёт на свет божий ничего, кроме абсолютно банальных общих мест». Под эти общие места можно подвести более или менее остроумный фундамент, но даже последнее обстоятельство не поможет объяснить заранее исключённые особенности капиталистического строя. Таким образом, то гипотетическое хозяйство, которое построил Бём-Баверк и «законы» которого он исследует, оказывается настолько удалённым от нашей действительности, что перестают быть с нею соизмеримыми.

То, что новая попытка буржуазных идеологов так резко столкнулась с идеологией пролетариата, не представляется удивительным. Острота этого конфликта с неизбежностью вызывалась тем, что эта новая попытка абстрактной теории, будучи формально сходной с марксизмом, поскольку последний пользуется точно так же абстрактным методом, по существу представляет полную противоположность марксизму. Это же обстоятельство, в свою очередь, объясняется тем, что эта теория является детищем буржуазии одной из последних формаций, — буржуазии, жизненный опыт, а, следовательно, и идеология которой наиболее далеки от жизненного опыта рабочего класса.

Нельзя ни в коем случае думать, что такого рода психология чужда современности. Как раз наоборот. Капиталистическое развитие последних десятилетий с необыкновенной быстротой аккумулирует громадные массы «капитальных ценностей». Накопленная прибавочная ценность притекает — благодаря развитию всевозможных форм кредита — и к лицам, не имеющим отношения к производству; число этих лиц всё возрастает и образует целый общественный класс — класс рантье. С развитием акционерных компаний и банков, с созданием целой грандиозной отрасли торговли ценными бумагами, появляется и укрепляется эта общественная группа. Сфера её экономической жизни есть по преимуществу сфера обращения, главным образом, фондовая биржа. Самой характерной чертой этого слоя, резко отделяющей его как от пролетариата, так и от буржуазии, является, как мы видели, его отчуждённость от хозяйственной жизни; он не принимает непосредственного участия ни в производственной деятельности, ни в торговле. Наиболее обще можно поэтому определить сферу деятельности таких рантье, как сферу потребления. Потребление есть основа всей их жизни, и психология чистого потребления сообщает этой жизни её особый стиль. Потребляющий рантье имеет перед глазами исключительно верховых лошадей, ковры, душистые сигары, токайское вино. Если ему случится говорить о труде, то он говорит наиболее охотно о «труде по срыванию цветов» или о «труде затраченном на покупку театрального билета» — Примеры взяты исключительно те, которыми сам Бём-Баверк иллюстрирует свою теорию ценности [Позднее его традицию унаследуют Мизес и Хайек — прим. ред.]

Буржуа-рантье ставит своей задачей разрешить прежде всего проблему потребления, и точка зрения потребления есть самая основная, самая характерная и новая теоретическая позиция австрийской школы и родственных ей течений. Если раньше и намечалась теоретическая линия, продолжением которой является теория «австрийцев», то всё же никогда теории, закладывающая в основу анализа потребление и потребительную ценность благ, не пользовались таким всеобщим успехом в официальной науке. Только новейшее развитие создало для них прочную базу в психологии современного буржуа.

В то время как Маркс рассматривает общество, прежде всего, как «производственный организм», хозяйство — как «производственный процесс», у Бём-Баверка производство отступает на задний план, и на первое место выдвигается анализ потребления, потребностей и желаний хозяйствующего субъекта. А раз это так, то не мудрено, что исходным пунктом этого анализа являются не хозяйственные блага, как продукты, а данное их количество, их запас, неизвестно откуда взявшийся. Этим, в свою очередь, совершенно предопределяется и всё учение о ценности, как центральный пункт теоретической системы. Если заранее устранён производственный фактор, то ясно, что должна быть построена внепроизводственная теория ценности. В связи с этим стоит и оригинальное приложение метода изолирующей абстракции: так, Бём-Баверк при анализе ценности заставляет своих Робинзонов не производить блага, а терять или лишаться их; при этом самая возможность производства или воспроизводства рассматривается лишь, как «осложняющий момент», а не как такое явление, которое подлежит анализу в первую очередь. Понятие полезности отнюдь не предполагает никаких «трудовых затрат», никакого производства; оно выражает не активное, а чисто пассивное отношение к вещам, не предметную деятельность, а отношение к неизменному данному. Поэтому понятие полезности с успехом может функционировать в примерах, где действующими лицами являются «потерпевшие крушение», «близорукие на необитаемом острове», «голодающие путники» и прочие порождения профессорской фантазии.

Обострённый индивидуализм имеет точно так же свою параллель в субъективно-психологическом методе нового направления. Правда, индивидуалистическая позиция и раньше была свойственна теоретикам буржуазии; они всегда любили робинзонады, и даже сторонники трудовых теорий обосновывали свою позицию индивидуалистически: у них трудовая ценность была не общественным, объективным законом цен, а субъективной оценкой «хозяйствующего субъекта», который оценивает вещь в зависимости от большей или меньшей неприятности своих трудовых усилий и только у Маркса трудовая ценность приобрела характер независимого от воли агентов современного строя общественного, естественного закона, регулирующего товарообмен.

Характерной чертой рантье, как и всякого буржуа, является боязнь пролетариата, боязнь социальных катастроф. Смотреть вперёд рантье не может; его житейская философия, наоборот, сводится к лозунгу: «лови момент»; его горизонт не простирается дальше настоящего; если он мыслит о будущем, то он строит его исключительно по типу настоящего; он или не может психологически представить себе таких времён, когда ему подобные не будут получать никакого дохода от своих ценных бумаг, или в ужасе закрывает глаза перед такой перспективой. Совокупные черты общественного сознания рантье, вытекающие непосредственно из его бытия, отражаются и на высших ступенях сознания, на его научном мышлении. Психология всегда является базисом для логики: чувства и настроения определяют общий уклон мысли, те точки зрения, с которых рассматривается и логически обрабатывается действительность.

Наконец, боязнь переворота выражается в глубочайшем отвращении сторонников теории предельной полезности ко всему историческому; их экономические категории, по мнению авторов, пригодны для всех времён, всех эпох; об исследовании законов развития современного капиталистического производства, как некоей специфически исторической категории, нет и речи. Наоборот, такие явления, как прибыль, процент на капитал, считаются вечной принадлежностью человеческого общежития. И чем слабее элементы теоретического познания, тем громче звучит голос апологета капиталистического строя.

В существе процента на капитал (прибыли), таким образом, не лежит ничего, что делало бы его несправедливым или заслуживающим порицания

— таков конечный результат и цель огромного исследования Бём-Баверка. Он является признанным главой школы, которая, в сущности, не была и не есть австрийская, которая, наоборот, стала научным орудием интернациональной рантьерской буржуазии. Только развитие последней дало точку опоры «новым» веяниям — до тех пор были лишь научные «одиночки». Быстрое развитие капитализма, сдвиг общественных группировок и рост рантье создали в последние десятилетия XIX века все социально-психологические предпосылки для того, чтобы превратить слабые ростки в махровые цветы [в XX и XXI веке они только усилились стараниями из-за океана — прим.ред.] Рантье, интернациональный рантье, нашёл в Бём-Баверке своего научного вождя, в его теории — научное орудие в борьбе не столько со стихийными силами капиталистического развития, сколько с всё более грозным рабочим движением. В лице Бём-Баверка мы критикуем, таким образом, это новое орудие.

Мы разобрали основные неправильные исходные пункты австрийской школы: её субъективизм, неисторичность и точку зрения потребителя. Эти три логические черты, которые тесно связаны с тремя основными психологическими чертами буржуа-рантье, влекут с неизбежностью три основных недостатка теории австрийской школы, постоянно повторяющихся в различных частях общей теоретической «системы»: порочные круги, которые связаны с субъективным методом; неумение объяснить специфически исторические формы капитализма, которое вытекает из неисторической точки зрения и, наконец, полное банкротство во всех вопросах экономической динамики, банкротство, которое необходимо связано с точкой зрения потребителя. Не нужно думать, однако, что все эти мотивы действуют независимо друг от друга; как психические, точно так же и логические комплексы являются величинами сложными, где различные элементы переплетаются друг с другом, и где их действие выступает в усиленном или ослабленном виде в зависимости от других сопутствующих элементов. Поэтому каждая из конкретных ошибок, которые обнаружатся при дальнейшем детальном анализе теории Бём-Баверка, сможет опираться не на один, а сразу на несколько мотивов мышления новых теоретиков рантье.