Бьёшься за жизнь, за завтра… и даже иногда за меня

— ..ожа..

Она не отрывала расширенных глаз от неё, удивительно осунувшейся, хрупкой.

“Простите, госпожа, но Ваша группа крови не подойдёт для госпожи Асклепс. Но не волнуйтесь, у нас достаточно донорской”, — мягко увещевал её медбрат.

— Гос…

Её руки лежали на покрывале, бинты плотно покрывали предплечья, но лёгкие рукава больничной рубашки задрались, обнажая мелкие шрамы, испещрившие нежную кожу. Она осторожно оправила ткань, пряча то, что сама Мерра скрывала так тщательно, так долго.

“Сейчас Вы ничем не поможете, но Вам нужно отдохнуть”, — он сказал что-то ещё про то, что младшего брата госпожи Асклепс уже отвезли в больварг Хершеров, но после подтверждения собственной бесполезности, она уже толком ничего не понимала.

Скилла ощутила, как касаются чужие пальцы её плеча, и оказалась быстрее, заставляя бедную продавщицу взвизгнуть, окончательно возвращая девушку в насквозь пробирающую из-за открытого холодильника реальность. Она немедленно отпустила ни в чём не повинную работницу, бормоча извинения, мимолётно радуясь, что не успела выкрутить той руку по-настоящему.

Поймав краем глаза самый большой ценник на полке, она схватила коробочку и закрыла холодильник:

— Пробейте пожалуйста, госпожа. Мне очень жаль.

На скептичный взгляд продавщицы Скилла, чуть улыбнувшись, без лишних слов показала ей Удостоверение, и тут же извлекла из кошелька крупную купюру, даже не помня о цене своей покупки. Продавщица нахмурилась и приоткрыла было рот, явно собираясь сказать о том, что у них нет сдачи, но девушка просто опустила деньги на прилавок, мысленно ругая себя за то, как плохо она ведёт себя с бедной работницей.

— Это лишь восстановление убытков и морального ущерба, — она старательно улыбнулась, закрывая сумку. — Доброго дня.

В витрине промелькнула растрёпанная девушка, длинноватый кончик носа которой был красным то ли от холода, то ли от того, что она, судя по подтёкшей подводке, недавно плакала. Ничего не видя, она шла вперёд упругим быстрым шагом.

Мысли в голове бесконечно путались какофонией завывания сирены неотложки и взволнованных, возбуждённо хихикающих голосов: “А, Припадочная наконец-то кончилась!”, “Говорят, кровища аж из-под двери потекла..”, “Ну и где же была Хершер?”

Где же ты всё это время была, Хершер, ничего, совершенно ничего не знавшая о своей подруге? Что же ты делала, бесполезная ты тварь, пока твоя подруга день за днём наносила себе раны?

Кровь в висках не шумела – ревела, билась о стенки воющего сознания штормом, рвалась отчаянным, яростным криком из груди.

Но Скилла молчала.

Глаза кололо, горло сводило от подступающих слёз, не давая ей вдохнуть, но она шла лишь стремительнее по пустому гулкому переходу из главного корпуса к спорткомплексу. Она не заметила, когда с её плеч упала куртка, где её сумка.

Вбить лезвие в шею показалось ей сначала отличной идеей. Кровь так и просилась наружу, кипела, почти горела. Но она поняла, что так все будет слишком просто. Слишком быстро, слишком по-доброму по отношению к себе.

***

Кенион тяжело переводил дыхание, равнодушно глядя на замерший секундомер с позорным результатом в семь минут. Он дал Ксандеру отгул и решил остаться в бассейне до самого отбоя в общежитиях: отвращение к окружающим было отличным поводом к тому, чтобы посвятить время любимому делу. Лёжа на мирной поверхности бассейна, он не особо задумывался, от чего именно у него не выходит. Конечно, причина была банальна и проста: он давно не тренировался, расслабился и позволял себе слишком много. В Эрноэрте было слишком просто себя распустить. Но, закрывая глаза, парень снова видел красные всполохи мигалки неотложки, болезненно-яркие в этот бледный предгрозовой день.

Это казалось таким неправильным: видеть кого-то из… обычных на грани смерти. Без ужасных катастроф или войн, или старости.

В Навиге бывало всякое, и не раз сам он бывал тем, кто отправлял слишком обнаглевших ребяток в больницу. Но когда врачи торопливо вкатывают в машину под противное хихиканье зевак миловидных девочек… Перед глазами промелькнуло лицо пробежавшей мимо него Скиллы, кричавшей что-то, не таясь, в запрещённый на территории учебного корпуса мобильник: застывшая маска горя, больно резанувшая его по сердцу.

Он ведь даже не имел возможности узнать, кончилось ли всё благополучно.

Раздражённо плеснув рукой по воде, Кенион обнулил секундомер на наручных часах и глубоко вдохнул, прежде чем начать плавное погружение на дно непривычно и неприятно глубокого бассейна.

Когда его только вырвали из родного палацета, его затапливала лютая злость. Эрноэрт был его родным домом, где были его родные, его друзья и… там, в Навиге, не было ничего, что напоминало ему о мара. А из-за этой дурацкой страны и поездки туда он и потерял её! Но… время шло, и Кенион постепенно погружался в родную культуру. Он узнал и лично увидел многие мрачные свидетельства о прошлом своей родины. Трагедия стала её плотью и кровью ещё задолго до его рождения. И всё же, со всем мраком, что увидел его народ, кативийцы оставались добры друг к другу.

В темноте бассейна Кенион вдруг понял удивительно простое равенство: жестокость и кровожадность эрноэртцев прямо пропорциональна тому, что сами они толком и не знали горя и привыкли быстро забывать о собственных утратах. Им всем как будто просто физически были необходимы страдания, рождённые в бессмысленном насилии.

***

Скилла практически взлетела на вышку. Ей не хотелось никаких путей к отступлению: это место в ненавистном бассейне было самым глубоким, и из его центра она бы ни за что не доплыла до бортика.

Не под таким допингом.

Со стороны эта картина могла показаться совершенно беззаботной, неуместной: девчонка сидела, болтая свешенными с края вышки ногами, а на трубочке, удерживаемой губами, болталась сжатая вакуумом коробочка с текилой. Но если приглядеться внимательнее, то можно было заметить, как мелко тряслись её руки, до побелевших костяшек вцепившиеся в грани доски? подиума? она никогда не знала, да и не интересовалась, как назывались составные части вышки. Голова кружилась. Алкоголь не пьянил, не смягчал страха, её только мутило и темнело в глазах. Вода, находившаяся на большом расстоянии от самого верхнего уровня вышки, казалось, почти касалась подошв её обуви.

В голове не было ни прощальных слов, ничего. Только ощущение, что она вот-вот раздавит кокорика – противно, но нужно. Скилла прекрасно понимала, что всем без вредителя будет лучше. А отец, наконец, заметит, что происходит, и позаботится обо всём, как умеет.

Она равнодушно отбросила от себя коробочку из-под своего последнего, тошнотворного напитка, и удовлетворённо усмехнулась, услышав тихий плеск. В ней ожило странное, мрачное веселье, сродни облегчению. Она должна была умереть ещё в тот день два оборота назад, и теперь будто завершала неправильную, слишком затянувшуюся задержку.

Скилла неуклюже встала, напряжённо вцепляясь в поручни. Сознание уже подводило её, делая тело слабым, а шаг – свободным…

***

Наконец, Кенион смог правильно настроиться, выровнять сердцебиение и сосредоточиться. В такие моменты, на дне, в голове наступала благостная тишина. Были лишь контроль и победа над самим собой.

Он смотрел сквозь полуопущенные веки в синюю темноту водной толщи неосвещенного бассейна. По идее, по правилам безопасности с проклятыми вышками, бросавшими неприятные тени на поверхность воды, нужно было обязательно включать освещение. Но Кенион был здесь один, и никто не контролировал его, так что запариваться с тем, что он и так не слишком любил, парень не стал.

И пожалел.

Опустившийся плавно к его лицу пакетик с ненавистным мексханисским пойлом не обещал ничего хорошего. Он отшатнулся от мусора, стараясь отплыть подальше и прикинуть план действий, как вдруг случилось нечто совершенно неожиданное: в окружении потоков пузырьков воздуха к нему на дно опустилась Хершер собственной персоной.

От неожиданности он выпустил приличный запас воздуха.

Скилла ни на что не отреагировала. Лицо её было умиротворённым, даже чуть радостным, будто девушка спала и видела хороший сон, нежно улыбаясь ему чувственными приоткрытыми губами. Кудри её обернулись чёрным шёлком, мягко стелившимся ореолом вокруг её головы. Ниточкой серебристого жемчуга невесты воздух тянулся прочь от неё к поверхности. Она напоминала ему изящную куклу, замершую в танце, грациозно взмахнув руками.

Картина показалась ему настолько ирреальной, что Кенион подумал, что слишком увлёкся, и мозг, лишаясь последнего кислорода, присылает ему прощальные видения. Однако девушка была более чем материальной на ощупь, когда он обхватил её рукой под грудь. Парень сделал гребок, прилагая все силы к скорости. То, что она была без сознания, хотя бы сейчас было на руку: Скилла не могла бы помешать ему спасти её. Четвёртый, последний гребок дал ему вырваться к остро желанной поверхности. Он лёг на спину, прижимая к себе девушку, тяжело переводя дыхание, но не остановился, молотя по воде лишь отчаяннее. Её грудная клетка под его рукой была недвижима.

Возможно, сегодня Кенион побил собственный рекорд, но даже так расстояние до края показалось ему бесконечным, а собственные движения слишком вялыми и медленными. И всё же, он достиг своей цели, борту, где оставил свои вещи.

Сейчас, казавшаяся бессмысленно-утомительной муштра тренера по оказанию первой помощи, теперь показала свою ценность. Действия, доведённые до автоматизма, не давали поддаться панике. Он уложил девушку животом на колено, заставив тело избавиться от излишней воды. И текилы.

Проверять наполненность лёгких, как и на поиски телефона для вызова помощи времени не было: ни сердцебиение, ни дыхание так и не появились. Он сложил ладони на её груди, налегая на неё своим весом, вслух отсчитывая компрессии.

На тренировках отработка техники первой помощи была моментом флирта с женской половиной команды и глупых шуточек. Так у него и появилась его первая девушка. В реальности же не было ничего ни весёлого, ни возбуждающего. Только страх и холод, будто перед ним была статуэтка тонкого фарфора мастера из его родной земли. Такая же хрупкая под его пальцами. Увещевания о том, что рёбра – кости крайне ломкие, тогда казавшиеся тренерским занудством, сейчас грохотали в его ушах.

Цифры, произносимые, будто священные литании, не давали отвлечься.

Главное – заставить её сердце биться. Она не могла наглотаться воды, он достал её сразу!

Прикосновение к губам, о которых он думал так часто в течение дня и особенно ночи, было горьким. Но Кенион продолжил массаж сердца, не сбиваясь с темпа, вновь считая. Едва не пропуская за своим дурацким бубнением слабый стук по другую сторону тонкой клетки рёбер ему в ответ.

Скилла надсадно закашлялась, и он помог ей перевернуться на бок, как одержимый держа руку на её содрогающейся грудной клетке. Её бледные ладони держались за него, слабые. Сердце билось под его пальцами, ровное, пусть девушка едва восстанавливала дыхание. Кенион потянулся свободной рукой к сумке, чтобы укутать её в полотенце.

Она растерянно смотрела на него, не понимая в полумраке, кто возился перед ней. Ей просто было холодно, а его руки были тёплыми. Когда девушка, наконец, смогла сфокусироваться на непривычном в своей тревоге лице Кениона, её прыгающие от холодной дрожи губы расползлись в косом подобии улыбки.

Форменное безумие.

— Н-ныахер вр-рачей, — пробормотала она, заставляя парня процедить сквозь нервную, плохо скрываемую за хмуростью улыбку, ругательство.

***

Белый свет уходящего за горизонт Саруутса словно заливал всё вокруг молоком. Даже бесконечно чёрные пески эрноэртского побережья окрасились в невнятный серый цвет. Совсем не весенняя белизна закатного неба, отражавшаяся тусклым блеском в смутно темневших морских волнах, неприятно давила на глаза, и Кенион перевёл взгляд на девушку, сидевшую в соседнем кресле.

Её кудри, всё ещё тяжёлые от воды, тёмной тесьмой прикрывали от него лицо, даже извечные глупые прядки над её лбом куда-то пропали. Болезненно-бледная, отрешённая, и глаза её, будто перегоревшие лампочки, потемнели, утратили блеск. Почти не мигая, Скилла неотрывно смотрела на неспокойное море. Только тонкие пальцы нервно сжимали края его толстовки. Она казалась ненастоящей – выцветшая этикетка с оторванным уголком дешёвой бумаги. Белый свет лишил всё вокруг теней, а вместе с ними и цвета.

«Белый – это пустота,» — вспомнилось Кениону. Тогда, месяц назад, он не до конца понял, что именно значили те её слова. Теперь же.… Пусть за этот час они были ближе, чем когда-либо за несколько месяцев их знакомства, ещё никогда Скилла не была так далека от него, как сейчас, когда он в любой момент мог бы прикоснуться к ней.

Кенион уже видел нечто подобное. Очень-очень давно, и сердце болезненно сжималось от давних воспоминаний. Мара была такой почти всегда. И он никогда не отваживался ни окликнуть её, ни подойти к ней.

Но теперь он больше не испуганный ребёнок.

И всё же его пальцы дрожали, когда Кенион заправлял мокрые волосы Скиллы ей за ухо – да уж, теперь он взрослый в полном ужасе.

Девушка дёрнулась, выходя из ступора. Или нет, по крайней мере, ожидаемое и уже привычное Кениону раздражение так и не появилось на её лице, покрывшемся забавными красными мелкими пятнышками. Кажется, она вообще плохо понимала, где они сейчас находились.

— Ст-..Скилла, — её имя соскользнуло с его губ, как выдох после изнурительного заплыва. Кенион и не помнил, что в принципе хоть когда-то так её называл.

Наконец, девушка по-настоящему посмотрела ему в глаза, и он смог увидеть в колдовской болотной зелени блеск удивления и даже любопытства. Она ждала, что будет дальше, и как назло, все идеи в голове Кениона кончились.

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — наконец выдал он. — Отогрелась?

Ему тут же стало неловко, но он не подал виду. Она несколько неловко приобняла себя за плечи, запоздало осознавая, что на ней его одежда.

— Хочешь, чтобы я немедленно вернула её? – сиплым голосом поинтересовалась Скилла, и он заметил отблески её обыкновенной ироничности.

Кенион фыркнул, открывая дверь машины со своей стороны, даже не пытаясь скрыть облегчения:

— Идём.

Девушка медлительно выбралась из машины, сбитая с толку от моментально нахлынувшего на неё грохота волн. Находясь на такой значительной высоте от пролива, она не ждала, что будет так громко. Голова тут же заболела сильнее. Кенион окликнул её с капота своей машины, галантно протягивая ей руку, приглашая присоединиться к себе. Тело было словно ватным и настолько неуклюжим, что Скилла упала бы, не поддержи её взволнованно ругнувшийся парень. Без лишних слов он спрыгнул к ней и бережно подхватил на руки. Она даже не успела хоть как-то отреагировать, как её уже аккуратно усадили на капот. Пока Кенион взбирался со своей стороны, девушка запоздало краснела.

— Спасибо, — наконец произнесла она.

— Да ладно Стрегетта, мне тебя потрогать всегда в радость, – ухмыльнулся парень, скрещивая руки на груди.

Пока он ждал, когда она переоденется в сухое, психовал так сильно, что не выкурил – проглотил сигареты три подряд, и ему всё ещё хотелось ещё. Но Скилле, и так плохо реагировавшей даже на курево, было явно хреново и без него. Кенион смотрел на наконец проступивший румянец на её бледном лице, и с ужасом думал о том, что если бы не решил потренироваться подольше, то не было бы уже ни этого острого носика, мило морщившегося от усмешки, ни задумчивых зелёных глаз, ни мягких губ. Он боролся с желанием прикоснуться к ней, снова почувствовать под пальцами пульс и согревающуюся кожу. Но, они и так постоянно задевали друг друга плечами, тихо глядя на горизонт.

Впрочем, острую тягу закурить можно было списать и на силу привычки. Здесь, на этом утёсе, сидя вот так, он курил постоянно, как вернулся в город. Пялился на смутные очертания огней Кативии и обломки проклятого моста Антанты.

— Ты, наверное, думаешь, зачем мы здесь? — севшим голосом спросил парень.

Скилла кивнула, тихо промычав в знак согласия.

К руинам она приезжала каждый День Памяти вместе с отцом, и это было единственное официальное мероприятие, которое она посещала… С искренним чувством долга, наверное. Слишком много сложных и горестных эмоций вызывало всё это. Первая, настоящая потеря. Первая трагедия в её жизни, как оказалось, ставшая первым шагом в бездну.

Это было так… странно. Он рухнул уже давно, а она жива. Всё ещё.

— Что, если я скажу, что пришёл хвастаться монстру? — Кенион неожиданно взял её за руку, и девушка, столкнувшись с его странным взглядом, даже не задумалась о том, чтобы освободиться. Заметив её непонимание, парень нервно усмехнулся и продолжил. — Я был там в тот день, пять оборотов назад.

Уязвимость, вот, что Скилла разглядела за серым блеском. Она заставила её сжать свои пальцы крепче, по-настоящему беря его за руку.

— Ты рассказала, что не снимаешь свой траур уже два оборота. Я же не перестаю… плора… — Кенион поморщился своему косноязычию, нервно опуская глаза, то ли вспоминая сабадийский, то ли просто нервничая. — Скорбеть по моей мара. Тогда… я не смог спасти её.

Она не знала, что ей сказать на его честность, как выразить всё то сочувствие и понимание, что переполнили её сердце, раздули его так, что оно застряло комом в горле, давящим из неё слёзы. Парень поднял на неё лицо, вдруг озарённое улыбкой, и коснулся её щеки, мимолётно утирая слезу.

— Зато сегодня я смог спасти тебя, Стрегетта.

Он поднял их ладони, сцепленные в замок, будто триумфатор, и грозно потряс свободным кулаком в сторону руин, и прокричал, со счастливой бравадой на кативийском:

— Я спас её, мразь, видишь?! Вырвал из твоих чёрных лап! Ты не сможешь забрать у меня всех!

Скилла, не поняв из этих криков ничего, кроме пары местоимений, чувствовала себя так, будто её только что разбудили. Она удивлённо смотрела на него, неожиданно радостного, сияющего… Парень оглянулся на неё, почти ослепляя своим счастьем.

— Я спас тебя, — выпалил Кенион, сжимая её узкую холодную ладонь в своих.

Девушка неловко опустила свободную руку на его, чуть улыбнувшись. Её сердце билось так странно – больно даже. Наверняка дело было в том, что произошло час назад. Но всё равно, его улыбка была такой заразительной, что это не казалось чем-то неправильным. Почти.

Их контакт затягивался, становился всё более… не неловким даже, странным. Скилла усмехнулась:

— Странно осознавать, что кто-то ценит мою жизнь выше, чем я сама, — она опустила их руки на всё ещё тёплый металл машины между ними.

Кенион нахмурился, и девушка немного пожалела, что сказала это, нервно закусывая губу и отводя взгляд. Но раз уж начала, то стоит продолжать. В конце концов, она очень долго обдумывала то, что хотела сказать. До последнего она не считала подобные мысли серьёзными, и более того, гнала их от себя, отмахиваясь, как от глупой… гадости, что ли? Но… они ведь и жили в гадком мире, и из-за её нерешительности Мерра почти умерла. Во всём, что случилось, была лишь её, Скиллы, вина. Это – её последний шанс сделать всё правильно и на своих условиях. Она знала, что сможет. Или заставляла себя верить, стараясь забыть о том, как его улыбка только что заставила биться её сердце.

— Знаешь, — девушка улыбнулась, обращаясь будто к горизонту. — Моя жизнь ведь теперь, если говорить о традициях, принадлежит тебе, — их взгляды встретились, и Скилле, уже решившейся сегодня на прыжок в бездну, было снова по-странному весело и отрешённо. — У нас ведь в докторской присяге даже даётся отречение от этого права, пусть теперь к нему и не относятся серьёзно, но… Раз ты и правда ценишь моё существование, то что ж, пусть традиции работают, — на его лице была сложная смесь эмоций, из которых она сумела по-настоящему прочесть лишь обескураженность. В её же глазах была лишь решимость и твёрдость, и даже вызов. — Но защити меня и ту, кто мне дорога. Ты сможешь это сделать?

Под темнеющим небом они долго смотрели друг другу в глаза. Тишина заполнялась шумом моря, равнодушного к причудливым людским драмам. Её пальцы невесомо скользили по его всё ещё заметным, розоватым шрамам, пока он всё ещё держал руку девушки. Но взгляд её, как и небрежно брошенные сиплым голосом слова, будто одновременно и прибили его к лобовому стеклу гвоздями своей тяжестью, наполнили его горло горечью, и подняли так высоко, что кружилась голова, нетрезвая от охватившей его бури эмоций. Кенион вдруг ясно осознал, что вот он – его шанс наконец-то дотянуться до неё. Она ставила перед ним те условия, в которых он просто не мог не выиграть. Даже если сама сейчас едва ли играла. Впрочем, весь этот день был тяжёлым, пропущенным ударом реальности прямо в челюсть. Зато он ясно понял, насколько ему была дорога эта странная девушка напротив него.

Кенион бережно поднял её ладонь, осторожно касаясь губами розовеющих костяшек:

— Даже если мне придётся умереть за тебя, — твёрдо произнёс он, мягко глядя ей в глаза.