Да ну, разве что-то не так?

Он сделал это с родным братом. Зыбкий лежал в примятой траве, вслушиваясь в недалекое журчание ручейка, резво струящегося по обкатанным камням, пока рука к руке с ним лежал Ирис, мирно отдыхающий после такой аморальной развлекаловки, которую они тут устроили. Жалел ли он о том, что совратил собственного брата? Отнюдь, при желании можно сказать, что это его соблазнили, а не наоборот. Много сомнений и мытарств испытывал Зыбкий, глядя на расслабленное лицо рядом с собой, несущее столько родственных черт, но: «Всё обоюдно. Я не один такой извращенец».

Так ли страшно такое совершить? Он точно так не считал. Да, инцест, безусловно, проступок страшный, но в их случае, это ни на ком не скажется, при желании, никто и не узнает о случившемся.

Повторно в кусты его затащил уже Ирис, став инициатором. И после остановиться оказалось непросто. Даже когда настала голодная пора, и они оба отощали, и кожа обтянула кости. Наоборот, была своя привлекательность в том, чтобы целовать резко выступающие ключицы, оглаживать горочки из ребер и скулы, что стали только острее. Да и может у них не так много времени до гибели, надо насладиться друг другом, пока тела горячи и в них есть силы на обмен ласками.

Новые неизведанные земли. Тяготы и беды, встреченные плечом к плечу. Опостылевший клан брошен далеко позади, а они, нашли себе новый приют, пережив парочку неприятных знакомств с потасовками на кинжалах. Отощавшие, но они уцелели, избежав гибели от неизвестного и сытого противника.

Брат ревнует, это видно во всем. Стоит найти себе девицу на скрашивание мужской компании, как позвоночник вырезает взгляд ярко-голубых глаз, бурящий его, пробиваясь насквозь. Попытки выяснить, что не так, заканчиваются всегда одинаково и бесполезно:

– Да хватит, я что, не имею право приласкать девку, что мне приглянулась? Я, между прочим, здоровый и полный сил!– попытки достучаться до Аура – что пытаться докинуть камень до верхушки старой пихты:

– Тебе мало меня?

– Ты тоже можешь себе кого-то найти….

–Я не хочу!– резко, громко, с толканием в грудь со всей силы, с таким возмущением, будто они семейная чета, Гайер сбит с толку, он без понятия, что за этим стоит.

Все решается в один день, который врезается в память на всю оставшуюся жизнь, обильно обливаясь притоком неродственных и страстных чувств. Гайер понимает, что попал, не сразу. Это очередная перепалка из-за одной девицы, Аур в свойственной ему манере импульсивно разрывается на выдаче своих эмоций и мыслей, но в какой-то момент он замирает, прежде чем с надрывом выпалить:

– Да как же ты не поймешь? Я люблю тебя!

– Я тебя тоже, мы же братья, в конце-то концов,– и до него действительно не сразу доходит смысл выброшенных в лицо слов.

Ему их не пытаются донести повторно. Нет никаких распинаний, вместо них всего один, но такой пылкий поцелуй губы в губы. Слились устами так, как не все любовники позволяют себе вне постели. Гайер не осмысливает то, как стремится ответить на это, как углубляет поцелуй первым, как тянется прижать брата к себе, и как его захлестывает бьющими в голову чувствами, пока кровь уступает страсти место, стекаясь к низу.

Что до этого – баловство, для него, так точно. Хоть раньше и имелось при Гайере желание посадить Аура на привязь и держать при себе, то после признания оно разрослось до таких масштабов и с такими ответвлениями, что дурь бушует в крови, межая похоть с собственничеством и разделяя на любовь и привязанность.

Прикасаться пальцами и лицом, упиваться сплетением тел и губ, наслаждаться каждым мигом, проведенным вместе так близко, как только это возможно, пока есть тела, что не дают душам слиться воедино. И пусть кто попробует вмешаться или покуситься – Гайер лично разберется и позаботится о том, чтобы третье лицо стало частью ландшафта, покормив собою землю.

Теперь мир перевернут, с него сброшены привычные устои и приходится ходить на руках. Потому что отныне Гайер признает, что влюблен в брата так, как не положено. Запрещено. Он даже готов признаваться в ответной любви, хоть и не прилюдно, а наедине или украдкой, пока на них никто не смотрит.

И вот теперь, когда Аур начинается беситься с мелочей и ревновать – ему понятно, отчего так и почему. И советовать брату найти себе подружку он более не стремится. Потому что его. Только его. И для него. В нем есть место лишь желать, чтобы эти чувства никогда не кончались, а он мог упиваться братской любовью вечно.

В этих ярких голубых глазах цвета летнего дневного неба не хватает лишь облаков в форме сердец, когда Аур смотрит на него во время того, как они нежатся друг с другом. В этом взгляде столько покорной преданности и готовности неотступно следовать, что напрашивается в дополнение к образу собачий виляющий хвост. Кто-то и убиться готов ради такой безумной любви к себе, а Гайер? А ему стало скучно.

И день ото дня всё сильнее начинает точить мысль, что это неправильно. Что надо исправиться. Завести себе девушку, состряпать с ней нормальный быт, чтоб со свадебкой, домиком да детками по лавкам. С братом ему не сыскать такого счастья, они до конца своих дней обречены прятаться по углам и вздрагивать от каждого шороха, насторожено замирая в опасении оказаться изобличенными. Ему это надо? Нет. Не такой жизни он себе хочет.

От Аура по телу будто проходится разряд молнии всякий раз, стоит им уединиться и дать запустить шаловливые ручки под рубаху. От него голова дурит и кружится, как от отмененной пенной браги. Но хочется и тихого мирского счастья. Обычного. Без горочек из ревности, горячих скандалов и очумелой ревности.

Но смотря прямо в эти глаза, как ему суметь сказать, что он хочет покончить с этими грязными, всеми порицаемыми отношениями? Обязательно успокоить Аура, что точно закатит истерику, не в нем суть, а лишь в родстве и то, что они оба парни. Не более. Разве грешно желать укорениться и обзавестись семьей, знакомой всякому человеку?

Язык деревенеет, намертво прирастая к зубам, слова рассыпаются, как крупа из дернувшихся рук из-за спотыкания о порог. С совестью Гайер сладил, а вот заставить себя начать задуманное выходило плохо. В черепной коробке точное понимание, как правильно, а остальное в теле ничего не слушается. Всякая попытка поговорить начистоту с Ауром заканчивается тем, что они вновь предаются похотливым потребностям своих тел, а после этого вовсе теряется желание разговаривать о чем-то сложном и неприятном.

Тяжело. Гайер не имеет никакой воли сопротивляться слабости, диктующей, пустить дело на самотек. Он незатейливо ищет себе подругу, терпя склоки с Ауром, что брызжет душевной болью от всякого раза, как видит его флиртующим с очередной девицей. «Ничего, потерпит, однажды поймет»,– успокаивал себя парень, когда брат в очередной раз вылетал за дверь, оглушительно той хлопая.

Почему Аур никак не привыкнет? Всякий раз эмоции настолько яркие, будто первые. Ничего не налаживается само по себе. Брат не привыкает. Кажется, ему становится лишь больнее. Гайер не готов делать больно намерено, но и отступиться от своих планов не в состоянии. «Однажды. Да. Я уверен»,- твердолобо и без аргументов, с бестолковой надеждой на авось.

Приходит побитый, пьяный вдрызг. Гайер ругается, пытается читать нотации о важности держать себя в руках, чтобы не сдохнуть. Всё мимо. Одни улыбки, бессмысленные смешки и отмахивания. А затем и вовсе приходит с ранами, с лицом в крови, нижняя челюсть в сеченных порезах, на Ауре практически нет чистого места, не испачканного в крови. В панике приходится расспрашивать, а брат, будто пьяный, едва разъясняется, но главное становится ясно: преимущественно это чужое, одного хорошо знакомого ему родственничка, отныне мертвого. До дядьки нет дела, выполнил своё желание Аур и выполнил, но тот факт, что он сунулся в одиночку и после разборок – настораживает. Гайер начинает понимать, что его брат не совсем в порядке.

Утирая кровь, промывая раны и затем сопровождая к лекарше, он не прекращает усиленно искать, что стоит предпринять. Его брат будто спускался на дно, темнеющее непроглядным пятном далеко внизу, пока он остается на краю и надеется на лучшее, четко видя, что пути наверх не существует. Крошится земляной вал, ноги уносят Аура все ниже по наклонной, а Гайер стоит и смотрит, вытянуть руку теперь недостаточно, нужно начать идти следом или искать палку длиною с юное деревце.

И он смотрит, бездействуя, связанный по рукам и ногам беспокойной беспомощностью и непониманием, как остановить этот спуск. Сердце щемит от желания спасти брата, но отчего же так каменеют мышцы, не позволяя сойти с места и предпринять хоть что-то?

Когда Аур хватает лихорадку, лежит, пылая жаром больного тела, и Тучаса прогнозирует, что тот в шаге от своей кончины, Гайер лишь сидит на краю его койки, сцепив руки замочком, локтями чувствуя, как пылает кожа рук брата, положенных сверху на покрывающее его шерстяное одеяло. Наставница его не трогает, не мешает его выжиданию чуда, что Аур пойдет на поправку, и не лезет в душу руками, допытываясь до состояния своего подопечного.

Взяв горячую ладонь в свою прохладную руку, Гайера хватает на искренний и чистосердечный разговор впервые за долгий срок:

– Я не хочу думать, что виноват в этом. Но знаю, что это так,– кажется, даже ногти разгорячены от лихорадки, вскипятившей кровь его брата. – Может это плата за наши преступления, особенно, то, что мы делали друг с другом,– лежащий с закрытыми глазами Аур, не способный к ответам и активным реакциям, снимает тугие оковы с внутренней неуверенности Гайера. – Наверное, будет лучше, если ты не выздоровеешь. Станешь свободен от моих решений, а я смогу начать новую жизнь. Нормальную. Надеюсь, ты поймешь меня и простишь за это.

«Эгоист»,– обличил сам себя парень, глядя на то, как даже веки не дрогнули на болезненно потеющем лице. Но он словно пытался навязать себе чувство вины, которое к нему никак не липло, не подходило и слетало при первом же повороте торсом или движении рукой. Гайер не желает смерти Ауру, но не сомневается: так будет лучше для них обоих, слишком много мучений выпадает на долю Аура, на которые без слез не взглянешь.

Но видимо кто-то выше, Судьба то или боги, уж Гайеру не знать, порешали, что надо заплатить по счетам грехов на земле вначале. Потому что Аур выздоровел, и они вернулись в прежнюю колею со скандалами на каждую попытку одного брата найти обычные мирские отношения, пока другой сгорает живьем от ревности и нежелания принять такую же позицию.

Открестившись, положив на это и пустив на самотек, Гайер дальше шел без тягот вины, дожидаясь, что жизнь сама расставит это по своим местам, пока он будет следовать за своим желанием найти себе девицу в жены. С уверенностью в сильную длань Судьбы заткнутой за пазуху он и продолжил свой путь, пуская ныне все истерики Аура мимо ушей и сердца. «Не быть же мне ему нянькой все время, потакая лишь одним его хотелкам».