Утры бывают разные

Альбус вздрагивает, услышав гулкий бой часов на башне Ласгота и такой же, но далёкий, словно эхо, звук из города. Шесть размеренных ударов, и с последним зажигаются светильники в комнате — пора вставать. Правда, Альбус давно уже не спит: он почему-то — от волнения, наверное — проснулся среди ночи, но так и не смог уснуть снова.

А волноваться есть от чего: сегодня его первый день в академии, сегодня его начнут учить владеть силой, унаследованной от дедушки Эрнесто. Но до того, как их, первогодок, поведут в академию на уроки, ещё столько нудных дел — умыться, одеться, поесть... Целый час ждать!

Хеберт, один из соседей Альбуса по комнате, ворочается в постели, потом садится и потягивается от души, выгибая спину, а другой... другой, отвернувшись к стене, всё ещё бессовестно спит!

— Ярвис! Эй, Ярвис!

— Отвали, — не сразу отзывается тот, сбрасывая с плеча Альбусову руку. — Не трогай меня. И дай поспать.

— Всю жизнь проспишь! — смеётся Хеберт, уже вставший с кровати, и тянет одеяло Ярвиса на себя. — Вставай, умываться уже зовут!

— Ещ... — Альбус хочет сказать «ещё нет, но скоро», но осекается — Хеберт прикладывает палец к губам. — Не слышишь, что ли? Давай, вставай!

Хеберт подмигивает ему и улыбается. Он на год старше Альбуса, — ему десять, — он долговязый, смешливый, бойкий и открытый, у него соломенные волосы — и цвет такой, и торчат во все стороны, — у него всё лицо в веснушках и по-доброму хитрые глаза то ли серого, то ли голубого цвета. С ним дружить легко — не то что с Ярвисом.

— Ну отвяжитесь, я сам встану, только полежу... — Ярвис одеяло так просто не отдаёт и старается завернуться в него, но и они не сдаются.

— Час полежишь? Два, три? Нет уж, вставай! — Альбус совершенно не понимает, как Ярвис вообще может сейчас лежать в постели. Сегодня такой важный день, а он только спать хочет!

— Да хоть сколько! — дальше звучит незнакомое слово, но, когда Альбус тихо спрашивает у Хеберта, что оно значит, тот почему-то в голос смеётся и называет его цветочком. Про слово так ничего и не объясняет.

Ярвис что-то бурчит, пытаясь укрыться с головой, но тут в коридоре слышится: «Выходим!», и ему волей-неволей приходится сползать с кровати. И умываться вместе со всеми ведут их троих — даже отчаянно зевающего Ярвиса.

Потом — одеваться, потом — есть... Альбус изнывает от нетерпения, но воспитание и привычка берут верх, и свой завтрак он ест как полагается, не торопясь. Он уже знает, что тут за едой можно не соблюдать все-все правила этикета — прямо как дома, там отец нередко смотрел на это сквозь пальцы. Ярвис — тот вообще свою порцию уже давно умял и теперь тоскливо смотрит в тарелку. Он худой такой, ему бы и вправду есть побольше...

— Эй, — Альбус пододвигает к нему свою нетронутую лепёшку, — держи, ешь.

— Убери, — Ярвис смотрит взглядом «не нужны мне твои подачки», колючим. Как зверёныш. Альбусу обидно — он же просто так, от сердца предлагает, а этот... Ну и ладно.

Но лепёшку обратно не забирает, и когда он смотрит на неё в следующий раз, её уже нет.

Ли-и сказала, что нужно постараться подружиться с соседями по комнате. Но с Ярвисом трудно дружить. Он... диковатый. Действительно, как зверёныш. Закрытый, неразговорчивый, ехидный, того и гляди пальцы откусит. Но Альбусу всё равно кажется, что есть в нём что-то, ради чего стоит пытаться с ним подружиться. И вообще, такому обязательно нужен друг! Тогда он точно станет добрее.

Ой, время! Интересно, долго ли ещё до семи?..

Альбус с трудом приоткрыл глаза и тут же сощурился; это мгновенно отозвалось жуткой болью в голове. Ужасно болело заключённое в стринит запястье, ужасно болела шея. Всё тело болело. Думать тоже было больно. Лучше бы он не просыпался.

Перед тем, как он в последний раз провалился в забытьё, в окно глядела красная луна; теперь через мутное стекло проникал тусклый холодный свет.

«Утро? Уже... утро?».

Странно. Не верилось. Какими-то ненастоящими, неправильными казались и этот свет, и неровный твёрдый пол, и густые кудри перед самым его лицом. То, что случилось, тоже казалось нереальным и ужасно, отвратительно неправильным.

Кудри?.. Лиан?..

Нет. У неё чёрные, как у него, как у отца, а эти седые и словно полупрозрачные. Это не может быть...

Но это была Лиан. И Лиан была мертва. Как Ярвис, как Хеберт, как Кэра. Как все, кроме него.

«Нет. Это сон. Это кошмарный сон. Я сейчас проснусь».

Но утро уже наступило. И только для него.

Когда Альбус снова пришёл в себя, в доме слышались чьи-то шаги. Кельф? Вернулся зачем-то? Только зайди сюда, мразь, только зайди...

Альбус попытался приподняться, и у него даже что-то получилось, но обессиленное тело подвело — он рухнул на пол всем весом и глухо вскрикнул от пронзившей его боли.

«Убью, убью, убью...»

Ну да, убьёт, когда и шевельнуться сложно, и проклятый стринитовый браслет блокирует силу. Разве что себя.

Нет, пусть только зайдёт...

Альбус прислушался. Нет, вряд ли это Кельф. Слишком осторожные и неуверенные шаги — так не ходят в своём доме. Тогда кто?

Хотя... если не он, то всё равно. Всё равно.

— Профессор Кельф? — голос был как будто знакомый. Но не вспоминался. — Профессор Кельф, вы там? Я слышал звук... Вы обещали обсудить со мной один вопрос. Профессор? Простите, что зашёл без приглашения, входная дверь была откры... Святой Даирон, что здесь?!. Стража! Стра-ажа!!!

Голос отдалился — человек выбежал на улицу, а Альбус снова провалился в забытьё.

Шум. Голоса. Незнакомые.

— Они все мертвы?

Холодно. Как же здесь холодно...

— Да вроде бы, — что-то тяжёлое перекатили по полу. Перевернули кого-то. — Добаловались ребята с изнанкой.

— Да как вы смеете! Две из моих лучших студенток тоже здесь, такие прилежные и благоразумные девушки, и они, по-вашему, тоже «баловались»?!

А... магистр Реналл. Точно.

— А почему бы и нет? Был года три назад тихоня-умница, тоже студент, кстати. Так мы с братьями-экзорцистами полночи вызванного им демона ловили и изгоняли. Сам тихоня — ну, то, что осталось — лежал в сторонке...

— Прекратите. И ты тоже, Эрдан. И не топчитесь везде! И оттуда отойдите, как в первый раз, ей-богу!

Шум. Шаги. Человек пять, наверное. Да какая вообще разница, сколько.

— Не думаю я, что всё это они организовали сами.

— Молодёжь сейчас сообразительная пошла...

— Помолчи. Так кому, говорите, принадлежит этот дом?

— Профессору Астро Кельфу...

— А сам он где?

— Понятия не имею! Я пришёл к нему сегодня, дверь была не заперта, но никто не отзывался, я зашёл, а здесь...

Шаги приблизились. Кто-то сел рядом на корточки.

— Слушайте, а этот, кажется, живой! Вроде дышит. И почему-то в стрините, смотри, браслет на руке. У других его нет.

Альбусу бесцеремонно подняли веко большим пальцем. Перед глазами качалось какое-то золотое пятно. Кажется, гильдейский медальон — со змеёй, обвивающей Древо. Нет. Не змея. Цепь. Эти маги были из Дома Правосудия.

— Слышишь меня? — Альбуса похлопали по щекам. — Эй! Нам было бы очень интересно услышать, что здесь произошло, знаешь ли.

— Эрдан, я не думаю, что он тебе сейчас скажет хоть слово, — другой магистр присел рядом.

— ...убью.

— Чего?

— Убью... его.

— Кого ты там собрался убивать? Эй, парень! Да очнись же!

Но на эти три слова ушли последние силы, и Альбус вновь соскользнул в чёрное, глухое беспамятство. На этот раз — надолго.

Сегодня он проснулся поздно.

Меж ставен видна была полоска яркого света, не дневного ещё, но за окном уже слышны были людские голоса и скрип тележных колёс. Тард проснулся давным-давно, это он тут... разоспался.

Хотя вставать, если честно, никакого желания не было. Альбус слишком давно не спал спокойно, и теперь это ощущение казалось каким-то новым и необычным. Война закончилась. Флетто шёл на поправку. Хотелось растянуть удовольствие. Тем более что под боком было тепло и мягко — рядом, нагло забросив на него ногу, спала Таллия.

Альбус убрал лезущие в лицо русые волосы и повернулся к ней. Правду говоря, ей тоже давно надо было встать и открыть аптеку; но вместо этого Таллия сейчас сладко посапывала, приоткрыв рот, и, казалось, абсолютно ни о чём не жалела. Даже о том, что спали они на полу: на её кровати им двоим толком не хватало места. Нет, лежать было можно, но не очень удобно. Так что стелить на полу было лучшим решением; учитывая то, что Таллия как-то во сне спихнула его с кровати...

«Чудо».

Столько всего произошло за этот год... Интересно, что было бы с ним сейчас, не встреть он её — ни в тот самый первый день в Тарде, ни вообще? Нет, размышлять об этом не хотелось. Не сейчас, по крайней мере. Определённо ничего хорошего.

И страшно было думать, что он мог её потерять. Правый висок Таллии сейчас был открыт, и Альбус видел длинный шрам на нём. Таэр с ней ходит, не иначе... Он аккуратно закрыл этот шрам волосами, и Таллия проснулась как раз тогда, когда Альбус убирал руку.

— Я тебя разбудил? Прости.

— М-м, нет, ничего... Я сама уже. Что там Кот?

— Я его не слышал. Спит, наверное.

Кот был здоровенным кошаком, серым и полосатым, молодым, но уже с откровенно бандитской мордой. В жизни Таллии он появился гораздо позже, чем Альбус, но напрочь игнорировал этот факт, потому что в его понимании он был первым, а двуногий заявился потом, ещё и с ходу как к себе домой. Альбус к нему относился ровно, а вот Кот... ревновал хозяйку. И нередко как-нибудь гадил сопернику. Так что, когда Альбус оставался на ночь, Таллия от греха подальше закрывала Кота на кухне.

— Тогда ладно. Не хочу вставать, но тебя за прилавок не поставишь, и я же бельё с вечера замочила, надо постирать, и ещё там... — она зевнула, прикрывшись ладонью. Помолчала. — Мне папа снился. Улыбался. Он не изменился совсем.

Её глаза приугасли, погрустнели. Свою мать она больше терпела, а вот об отце, умершем годы назад, рассказывала много хорошего. И очень скучала.

— Чудо ты моё, — Альбус поцеловал её в лоб. — Думаю, он приходил проверить, как ты, и в городе небесном очень рад и гордится тобой.

— Наверное, — Таллия зевнула ещё раз и вдруг спросила: — Слушай, а может, ты постираешь?

Глаза у неё были чудесные. Светло-серые, искристые. Хитрющие.

— Солнце, ты в кого такая наглая — заставлять мою милость стирать, м? — с ухмылкой поинтересовался Альбус.

— Так с кем поведёшься, — поддела Таллия. — Там немного! Ты ведь уже это делал, и я же тебе показывала, как правильно надо. — Она вздохнула. — Я бы тебя не просила, но мне ещё прибираться, и... В общем, сможешь постирать?

— Смогу. Почему бы и нет?

Помогать Таллии в быту было интересно. Альбусу даже нравилось. Быть может, так было потому, что он это делал нерегулярно... тем не менее он не видел ничего оскорбительного для себя ни в стирке, ни в какой-то другой работе.

— Мой ты хороший, — умилилась Таллия и прильнула к нему. Мурлыкнула: — Барашка. Ты знаешь, я так тебя люблю...

— И я тебя, — негромко отозвался Альбус.

— Повтори-повтори, — встрепенулась она. — Ну, пожа-алуйста. Ты редко это говоришь.

— Зато делаю каждый миг.

Он чмокнул её в кончик носа, и она смешно наморщилась.

— Надо было притвориться, что не расслышала.

— Надо было, — согласился он. Таллия тут же столь живо изобразила на лице досаду и разочарование, что дальше уклоняться от словесного выражения чувств было преступлением. — Я люблю тебя, Таллия. Всем сердцем люблю. А когда я приду в следующий раз, я начну учить тебя танцевать, и на нашей свадьбе ты будешь похожа на прекрасную лебедь. Или можно начать даже сегодня, если у тебя будет время, конечно.

— Я — и лебедь? Смеёшься? Я — кобыла!

Таллия нагло и по-хозяйски прижала его ногой, нарочно показывая, как она тяжела для этой роли. Часть про свадьбу она проигнорировала; Альбус прекрасно знал, что она старательно отгоняет эти мысли, чтобы слишком не надеяться — разве что чуть-чуть помечтать. Она не думала, что им позволят. Что ж, просто, разумеется, не будет, но имя «Таллия Альзаро» звучит слишком гармонично для того, чтобы кто-то сумел им помешать.

— Лошади, между прочим, красивы и грациозны, — заметил он. Таллия уткнулась лбом в его плечо, пряча улыбку.

— А барашки?

Альбус ненадолго задумался.

— Только я.

— ...таков метод подмены воспоминаний, или «подложная память». Для овладения этой техникой нужна минимум шестая ступень менталистики, иначе получится у вас великолепное и потрясающее ничего. Кроме того, подмена воспоминаний требует воистину ювелирной работы. Просто стирать или блокировать память, разумеется, куда легче.

— А вы умеете, магистр? — подаёт кто-то голос.

— Умею. Но показывать сейчас не стану. Отдохните, через пару минут продолжим.

Уже две трети лекции прочитаны поставленным, спокойным голосом, и всем невдомёк, что магистра Альзаро снедает непонятное беспокойство. Этого не узнать ни по тону, ни по выражению лица, ни по жестам, но оно преследует его с самого выхода из дома, и он, честно говоря, предпочёл бы вернуться... Однако работа есть работа. Это было бы бессовестно и безответственно.

Но Альбус знает, что у этого беспокойства обязательно должна быть причина. И то, что она неизвестна, терзало его ещё больше. Когда он уходил, Таллия и Девин ещё спали. Быть может, что-то случилось в Аэно. Быть может...

Лиас возникает перед ним неожиданно; по краю сложенного листа тянется алый узор из стилизованных языков пламени — он может быть как из Аэно, так и из дома. Альбус берёт его в руки с виду спокойно — только с виду, лиасы не шлют просто так, это срочные письма — и раскрывает, вчитываясь в торопливый почерк.

«Ваша милость, у госпожи Таллии начались роды. Ллерен».

Боже... Он этого ждал, но... уже?!

— Господа студенты, прошу меня простить, — одновременно Альбус берёт из тонкой стопки лист бумаги и пишет послание декану. Она поймёт. — У меня возникли неотложные дела, и я вынужден покинуть вас на сегодня. Мы нагоним эту тему на следующем занятии. Все свободны.

Поднимается гул; кто-то шушукается, кто-то просто рад, а кто-то даже расстроен. Альбус шепчет нужную формулу вслух, чтобы не сбиться, надписывает имя декана, ставит в углу листа знак «лиас», похожий на птичье перо, и послание исчезает. У Альбуса сегодня ещё два занятия с разными курсами, но студентам об их отмене сообщат. А он сейчас должен быть с женой. Он обещал. Таллия носила двойню; эта беременность далась ей нелегко, тяжелее, чем первая, и она ужасно боялась, что с ней или с детьми случится страшное.

Не случится. Он будет рядом, он не позволит. Он не намерен больше никого терять.

— Варнерр, подойдите, — Альбус останавливает одного из студентов, направившихся к выходу. — Возьмите ключ, закройте аудиторию сами, будьте добры.

Всё. А теперь нужно успокоиться и сосредоточиться, если он не хочет прибыть домой по частям.

И ему это удаётся: в холле он материализуется невредимым.

— Ллерен!

— Слушаю, ваша милость, — личный слуга, оказывается, ждал его.

— Где сейчас госпожа?

— У себя в спальне. С ней повитуха, лекарша и служанки. И недавно пришла целительница, она поднялась к ним.

«Вдох-выдох, Альбус. Вдох-выдох. Всё будет в порядке».

— Благодарю, Ллерен, — он уже собирается подняться по лестнице, но оборачивается: — А где Девин?

— В игровой, ваша милость. За ним присматривают.

— Хорошо. Не подпускайте его к покоям госпожи.

Альбус уже не слышит, что ему отвечают — он спешит наверх. У самых дверей Таллииных комнат он натыкается на помощницу лекарши со стопкой полотенец в руках, которая при виде него не сдерживает потрясённое восклицание:

— Господин, куда вы?! Ваша жена рожает, вам нельзя туда!

«Вдох-выдох, Альбус. Спокойно».

— Вот именно, — отвечает он терпеливо, сдерживая раздражение — оно сейчас совершенно неуместно. — Там моя жена, и она рожает. Именно поэтому я пойду к ней.

— Но ведь...

В дверях появляется лекарша — пожилая, но ещё крепкая женщина, — сообщает, что госпожа просила его впустить, и шипит на помощницу — её, мол, только за смертью посылать. Альбус уже не обращает на это внимания. Он идёт к спальне, пару мгновений медлит перед дверью, но резко встряхивает головой и всё-таки заходит.

— Дышите, госпожа, дышите. Да, вот так. Правильно. Бёдра у вас хорошие, в порядке всё будет. Ваша милость, — целительница, Лина, переводит взгляд на него, — только не мешайте нам.

— Не буду, — Альбус и так знает, что жизнь Таллии и детей сейчас зависит от этих женщин. — Вы уже обезболили ей?.. — вопрос очевидно дурацкий, но ему важно убедиться.

— Конечно, — Лина щурится и возвращается к делу. «Она бы так орала сейчас, сразу бы услышали», — ловит Альбус чью-то слишком громкую мысль, но не хочет разбираться, чью.

Сейчас — Таллия, только Таллия.

— Я боялась... что ты не придёшь, — выдыхает она, когда он садится у изголовья. Таллия сейчас красная, растрёпанная, вся в слезах и в поту, уязвима и беспомощна как никогда; у Альбуса в горле становится ком.

— Я здесь, солнышко, — он обычно говорит «солнце», но «солнышко» получается само собой. — Я же тебе обещал.

Альбус даёт ей руку; Таллия хватается за неё и стискивает пальцы с такой силой, что от боли у него глаза лезут на лоб. Кольца, кольца!.. И всё же он терпит, благо, недолго — Таллия вскоре ослабляет хватку. Он пользуется моментом, чтобы снять клятые кольца, и даёт ей руку снова.

Таллия всхлипывает и говорит, что боится. Она рожает уже второй раз, она устала за последние месяцы так, что даже мечтала о родах, но ей всё равно страшно — за свою жизнь, за жизни детей. Альбус наклоняется поближе и шепчет: «Я никому из вас не позволю умереть, слышишь, солнце?». Таллия шмыгает носом и кивает, а он продолжает её успокаивать, держа за руку, гладя по волосам и говоря, что всё будет хорошо, она у него сильная, она справится, нужно только слушаться повитуху и Лину, и всё обязательно будет хорошо. Он от волнения переходит на лаугарский, не замечая того; Таллия этот язык понимает так себе, но действуют сам голос и мягкий тон — и Альбус видит, что ей понемногу становится легче.

Ей хотя бы не больно. Приятного, должно быть, всё равно мало, — он не может знать, насколько, — но ей хотя бы не больно.

— Вот так, сердце моё. Вот так.

Альбус не смотрит на Таллию ниже пояса — ему совершенно ни к чему видеть, что именно там происходит. Пусть этим занимаются женщины, которые знают, что делать. Его задача — слушать и исполнять их указания, быть рядом с женой, держать за руку, успокаивать и подбадривать, вытирать лицо от пота, давать глотнуть воды, когда попросит, уговаривать сосредоточиться и не забывать дышать.

И ни в коем случае не показывать, что ему тоже безумно страшно.

И так — час, другой, третий, четвёртый... Время тянется-тянется, всё сливается, и Альбус совершенно не представляет, как себя чувствует Таллия. Но она у него умница — она спокойна и сосредоточенна настолько, насколько может сейчас, она слушает, что ей говорят, и всё выполняет. Иногда её одолевают дурные мысли, — Альбус слышит их обрывки, — и она начинает всхлипывать, но быстро прекращает. Альбус, прислушавшись к её мыслям, едва сдерживает смех — Таллия раз за разом крутит в голове неприличный стишок.

Она потрясающая.

Какое счастье, что ей не больно.

Ближе к полудню на свет появляется первый ребёнок — крошечный красный комок, ревущий в голос, весь в крови и слизи. Девочка. Повитуха говорит, что она здорова, с ней всё в порядке, и Альбус выдыхает с облегчением, а Таллия улыбается — устало, еле заметно и совсем недолго, но улыбается.

— Она... немного страшная, я бы сказал, — осторожным шёпотом делится Альбус, наклоняясь к жене.

— Вижу... согласна, — та делает несколько вдохов-выдохов. — Но всё равно, знаешь... сам ты такой.

Со вторым так гладко не выходит: Лина чего-то пугается — не явно, но Альбус замечает изменившееся выражение её лица и холодеет.

«Что происходит? — спрашивает он мысленно, осторожно коснувшись разума целительницы. Что бы там ни было, Таллию нельзя волновать. — Не отвечайте вслух, просто думайте».

«Пуповиной обмотался, сейчас выпутываем. Только ей ни слова».

Неприятные запахи — особенно запах крови — становятся отчётливее; у Альбуса немеют руки. О Двуединый, ну она-то чем Тебе не угодила, чем не угодил ребёнок, Господи, не допусти, слышишь, не смей, не смей, Господи!.. Он оглядывается на новорождённую дочь — спелёнутый комок у служанки на руках — и накрывает свободной ладонью пальцы Таллии, крепко сжимающие его собственные.

— Потерпи ещё немного, солнце. Прошу тебя.

Альбус ненавидит моменты, когда от него ничего не зависит.

Альбус ненавидит чувствовать себя беспомощным.

— Ну во-от, — наконец тянет повитуха, — ну вот и ладушки, сейчас ещё потужьтесь, чтобы послед вышел — и всё... Мальчик, госпожа! Здоровый!

Ребёнок кричит, и Альбус чувствует, что готов вот-вот разрыдаться сам.

Ещё ничего не закончилось — Таллии сейчас нужна помощь не меньше, чем до этого. Но она жива, живы оба ребёнка, и Лина, «просматривающая» целительством Таллиины живот и промежность, говорит, что госпоже очень повезло — всё прошло быстро и в целом легко, без разрывов и травм. Быстро?.. Легко?!. Какого дарга?!

Невероятно.

Если бы ей ещё было больно, если бы она кричала... Нет, не нужно об этом думать, не нужно. Не сейчас.

— Ты молодец, солнышко, — шепчет Альбус, поглаживая её по руке; Таллия, уставшая, вся красная, потная, лежит с закрытыми глазами и тяжело дышит. — Всё, ты справилась. Тш-тш-тш-ш...

Она у него крепкая, сильная; для неё подготовлены лучшие условия, и скоро ей станет легче. Тем более с помощью Лины — целительница пообещала остаться при Таллии и новорождённых на неделю или две.

Ещё ничего не закончилось. Можно сказать, всё только начинается.

Но он больше никого не потеряет. Никого.