В ту же степь

Она заметно старше: он только научился бегать и прыгать, вырываясь из детской – она прошла посвящение из учениц в полноправные воительницы. Будучи ребёнком, Ирисик не испытал влюбленности в полной мере, увлекшись одной красотой Горихвостки: невероятной яркости рыжие, словно горящие пламенем на солнце, пышные волосы и сияющие глаза, цвета голубых колокольчиков.

Робкие попытки сопливого мальчишки преподнести очаровательной девушке первый букетик она не осмеяла, лишь сдержанно улыбнулась и поблагодарила. Зато вдоволь над ним потешалась сестра, озвучивая вслух то, что и без неё было известно ему: она взрослая и ей нужен такого же возраста мужчина, а не мальчонка, не получивший ещё взрослого кланового имени.

Минули года, Ирисик вырос в Ириса, получил наставницу, стал постигать воинскую жизнь и дикий уклад жизни, полной забот и работ от рассвета до заката, а то и под ночь приходилось бодрствовать. Там и голод грянул, и не в зимнюю пору, а на зачине лета, зашептался народ о неблагосклонности небес к новому Воеводе, раз те так карают клан. А паренёк по-прежнему увлекался красотой Горихвостки, даже когда её лицо исхудало, а взгляд устало потускнел. И без играющей в крови жизни и полноты сил Ирис находил в девушке свою красоту: стала забирать волосы в косу – открылись взору плечи и шея, меньше улыбается – больше причин постараться порадовать девицу.

Лишь сбежав с братом из клана, юнец подзабыл о своей увлеченности, разве что изредка ночами видел во сне чарующие голубые глаза и просящиеся на прикосновение огненно-рыжие волосы. Первое время Горихвостка стабильно занимала место в фантазиях, разгорячающихся с летами. Только Гайер выместил девушку с этого особенного места влекущего образа, на которого распалялась похоть зреющего юнца.

Вспомнить про девицу Ауру довелось по воле случая. В один из тех дней, когда он в пух и прах разругивался с Гайером и уходил, гремя дверьми, юноша привычно вышел на предгорья, с которых виднелись просторы некогда родных земель. В голове не было ничего, кроме обиды на брата и злости на дядю, всплывавшего в воспоминаниях при каждом обзоре на клановые земли. И в поле он спустился с целью напакостить, поохотившись и оставив после себя заметные следы, что не дадут Пылкому забыть о его существовании. Дергать дядю за бородку стало едва ли не единственной формой отвлечения от жгучей ревности, питавшей его всякий раз, когда он видел Гайера с очередной пассией.

Навострив лук, Аур приготовился бить птицу до расхода колчана со стрелами, но вместо этого повстречал Горихвостку. Она должна была устроить ему взбучку, наказать за нарушение границ и охоту на чужое. Обязана была вытрясти из него всё дерьмо, оставив на память одни болезненные ощущения от одних мыслей о повторном посещении земель клана. А он же должен был бежать, чтобы спастись. Или вовсе убить девушку, чтоб не мешалась, делать внеочередной вклад в свою месть дядьке.

– Ты не умер.

– Что-то вроде того.

– Вырос в целую каланчу.

– Что, смог стать красавцем, подходящим для тебя?

Это случилось так просто и, казалось бы, глупо. Аур потратил столько сил и лет, пытаясь покорить ту, что оставалась недостижимой для него из-за одного лишь возраста. Больше было разве что насмешек Осины и подбадриваний со стороны Гайера, болеющего за его успех, несмотря на отсутствие шансов.

Она почти не изменилась, разве что рыжее пламя волос разбавили более тёмные прядки, а в глазах поселилась нечто глубокое и скрытое от легкого просмотра. А вот он вырос, обогнал её в росте на голову, прекратил быть два вершка от горшка и сопливым мальчуганом с писклявым голоском. Это ли сыграло свою роль? Или всё ж то, каким он стал зрелым по характеру? Аура мало волновало это, ведь он заполучил в свои руки ту, о которой грезил с зари юности. Не хватало для полноты картины притащить Осину и ткнуть ту носом в его превосходство.

От ласк его рук таяла пред ним красота, что до этого только виделась ему в липких фантазиях и горячащих снах. Аур сам не разбирал, что в нём преобладало сильнее: торжество за овладение той, что казалась недосягаемой, или за обладание красой, манящей его столько времени и к которой он не имел права притронуться. Дорвался или добился? Впрочем, это не имело значение, когда юноша сорвал первый заветный стон со сладких губ звонкоголосой новоявленной любовницы. Горихвоста отдалась ему так легко, что Аур упивался своим мастерством увлечь девицу вместе с усладой от подтянутых оголенных грудей и подставляющейся под поцелуи тонкой шейки.

Заиметь любовницу казалось самым лучшим исходом для превозмогания ревности к брату. Гайер имеет дев – ему тоже стоило не остаться в одиночестве. Жаль, проработало это недолго. При свете солнца покувыркался в пышной траве с Горихвосткой, а ночью неизменно оставался захваченным в плен ревностью к брату. Эйфория, мутившая разум, пьянящая похлеще браги, держалась так мало, что Аур хотел по-волчьи выть с досады.

Так и лето неизменно клонилось к закату, готовясь уступить место осени. А без гостеприимной подстилки из трав – где бы любовникам уединиться? Расставание ожидаемо, хоть и не прекращает быть оттого неприятным. Закономерно, но не то, что он узнал от Горихвостки, решившейся сознаться в страшном и потаённом напоследок:

– Я ошиблась. Это моя вина,– юноша не торопил девушку, дожимая тягостным молчанием. – Дело в том, что нам нельзя было быть вместе. И не потому, что ты изменник, бросивший клан,– ещё одна пауза, Аур продолжает молчать, лишь вперив взгляд в идущее красными пятнами от волнения лицо Горихвостки. – Я – твоя сестра, у нас один отец.

Чёрные брови удивленно приподнимаются, заламываясь, обескровленные губы чуть приоткрываются, но Аур удерживает от возгласов, давая девке договорить до конца, но он успел сполна ощутить, как внутри него всё вспыхивает, как высушенное сено от упавшего в него тлеющего уголька.

– Он не признавал меня, как дочь. Но однажды мы говорили, и он сознался, что я от него. Меня так и не назвали дочерью прилюдно, поэтому ты не знал. Да и никто не посвящен в это. Лишь я да Сажистая. Теперь и ты с нами,– обычно звонкий голосок осел, стремясь спустится до шептания, перебиваемого даже ветром.

– Какого чёрта!?– утробный возглас вырвался из него вместе с бьющей через край ненавистью, в которую обратилась вся его симпатия, питаемая до этого к Горихвостке. – Больная! Я же тебя,– он хватает девушку за плечи и яростно встряхивает, но тут же отшатывается, разжимая пальцы. – Ты и только ты одна понесёшь за это наказание!

– Я не хотела,– жалобно пропищала в ответ ему девушка, прикладывая ладонь к груди и второй потянувшись к нему, но он врезал по той кистью наотмашь, вызывая тихий жалобный вскрик, потерявшийся за звонким щелчком по коже.

– Да пошла ты нахуй, блядь.

Опаляемый собственной ненавистью и отравляемый презрением, Аур свалил с полей скорее, чем Горихвостка разошлась в своих рыданиях. Она потерялась для него из виду, осев в высокую траву, сгорбившись и накрыв голову руками, путая в пальцах рыжие локоны. «Одни беды и грязь от этих баб»,– тогда подумал юноша, и эта мысль укоренилась в нём и проросла корнями узлистее, чем у сорной травы.