«Главная ценность и миссия „Бриллиантовой бабочки“ — создание пространства, где кино действительно объединяет всех»
Гамлет Саргсян — участник международной киносессии «Творчество объединяет» из Армении — ответил на вопросы «Бриллиантовой бабочки».
- Какой фильм или история сильнее всего повлияли на ваше желание стать режиссёром?
Всё началось ещё в детстве, когда я учился в студии при академическом театре, —в то время я мечтал стать актёром и с огромным интересом пробовал себя в самых разных направлениях: от кукловодства до танца. Но со временем, во многом из-за внутренних комплексов и постоянного самокопания, мой интерес именно к актёрской профессии начал угасать. Уже заканчивая школу, я пошёл на дополнительное образование в центр «Тумо», где впервые плотно соприкоснулся с киноискусством и сторителлингом. Это оказалось тем, что я искал. После курсов я начал самостоятельно изучать кино, погружаться в него всё глубже и принял решение идти по этому пути, просто чтобы рассказывать истории, те, которые вижу я и которые, как мне кажется, будет интересно увидеть зрителю.
Не могу назвать один конкретный фильм, который меня «перевернул». В начальный период меня невероятно вдохновляли режиссёры, чей киноязык казался инопланетным и магическим: Стэнли Кубрик, Ингмар Бергман, Терренс Малик, Андрей Тарковский и Лукино Висконти. Скорее именно их способ мышления и бескомпромиссное видение мира сложились для меня в тот самый внутренний импульс.
- Как вы оцениваете значимость премии «Бриллиантовая бабочка» для развития кинематографа? Какие принципы, провозглашённые премией, наиболее близки вашему творчеству?
Для меня главная ценность и миссия такой премии – это создание пространства, где кино действительно объединяет всех. Где рассказывают самые разные истории, непохожие одна на другую, и, что особенно важно, дают возможность новому поколению заявить о себе. В современном мире очень легко потеряться, и когда есть институция, которая ищет свежие голоса и сталкивает разные реальности, это бесценно для роста всей индустрии. Именно эти ценности мне ближе всего в творчестве: идея диалога, поиск универсального человеческого языка через очень личные, порой камерные, сюжеты и вера в то, что каждый новый голос имеет значение.
- Насколько сильно национальная культура влияет на ваш киноязык?
Мне кажется, здесь всё зависит от того, как конкретный человек интерпретирует окружающий его мир. Мы все разные, и фактор культуры неизбежно даёт о себе знать, исходя из сущности самого автора. Кто-то неосознанно транслирует ритмичность своей культуры, кто-то – её особый мистицизм или визуальную эстетику. На меня это, безусловно, повлияло и обнаруживается не в прямом цитировании фольклора, а в ощущении темпа повествования, в способе смотреть на героя, в той смеси суровой реальности и поэзии, которая, наверное, сидит у меня глубоко внутри.
- Есть ли в вашей культуре истории, которые, на ваш взгляд, ещё не рассказаны в кино?
Если говорить о фундаментальных исторических и культурных сюжетах, может показаться, что уже всё рассказано. Однако я убеждён, что нерассказанного ещё очень много. Всё зависит от угла зрения. Огромный пласт личных, частных историй «маленького человека», современные трагедии и комедии, переплетение мифологии с сегодняшней реальностью – всё это практически не тронуто. Пространство для новых рассказов здесь безгранично.
- Что самое интересное вы почерпнули из занятий на нашей киносессии? Было ли что-то неожиданное?
Самое ценное, что я вынес, – это конкретное понимание того, как нужно работать с материалом, как организовать процесс и скрупулёзно готовить фильм к запуску. Но самым большим и приятным откровением стало наблюдение за тем, как люди работают ради самого дела, ради искусства. Я не ожидал увидеть такой уровень самоотверженности, когда на площадке или во время обсуждения все забывают о времени и усталости, потому что по-настоящему горят желанием создать что-то стоящее.
- Что оказалось сложнее всего в работе над кинопроектом в международной группе?
Сложнее всего оказалась не языковая преграда, а процесс представления своей культуры и её глубинных смыслов. Одно дело – перевести слово, и совсем другое – объяснить, какой культурный код, эмоция или историческая боль за ним стоит. Порой нам требовалось много времени, чтобы просто синхронизировать наши «оптики», найти общий визуальный ритм и сделать так, чтобы твой локальный замысел стал универсальным и был правильно считан коллегами с других концов света. Это был вызов, но вызов невероятно полезный.
- Меняет ли встреча с режиссёрами из других стран ваше ощущение собственного языка кино?
Знаете, влияние, несомненно, есть, но оно не работает как прямое копирование. Всё это смешивается и преломляется в том внутреннем пространстве, где ты находишься как творец. Ты впитываешь чужой взгляд, инструменты, методы, но затем всё это перерабатывается через твою собственную судьбу и твои корни. В результате твой киноязык не меняется кардинально, а становится сложнее, богаче, многомернее. Ты начинаешь лучше осознавать и ценить именно своё, уникальное, когда видишь его на фоне другого.
- Прошло более полугода после киносессии, первые впечатления уже улеглись. Можете поделиться своими планами на ближайшее будущее и рассказать, как на них повлияло участие в этом мероприятии?
В данный момент я активно работаю над тремя фильмами и нахожусь в поиске финансирования, которое позволит реализовать задуманное так, как требуется. Участие в программе стало для меня первым подобным опытом, и, оглядываясь назад, я понимаю, что он остался со мной как сугубо положительный и дающий энергию, импульс. Несмотря на любые внешние неурядицы – там, кажется, даже погода была против нас, – внутренне собрались люди, которые по-настоящему хотели заниматься кино. Мы делились своей любовью к искусству и наслаждались процессом в кругу тех, с кем хочется быть рядом профессионально и духовно. Эта сессия утвердила меня в мысли, что я на своём месте, и зарядила уверенностью в правильности моих