Недосягаемое

Уильям усомнился в здравии своего рассудка уже на десятой минуте пребывания в гостиной потрёпанного последними событиями особняка. Не осталось ни следа потопа, но стены опустели, и светлые прямоугольники на тканевых обоях напоминали об утраченных или перенесённых куда-то полотнах и артефактах. Одну из картин перевесили нарочно: теперь она закрывала пулевое отверстие.

Лиз это не смущало, и она со всей присущей ей бесцеремонность позвала всех, кого могла, отпраздновать скорую продажу особняка прямо в нём.

— В следующий раз позовём вас на новоселье, — заявила она, выставляя на низкий стеклянный столик поднос с чашками.

— Жду приглашения на свадьбу, — подначивающе сказала Агата, и Лиз зарделась с улыбкой, в которой были и смущение, и предвкушение. Её даже читать было не нужно, чтобы всё понять.

А вот от чтения Макса было удержаться сложно. Тот фыркнул в сторону, подняв брови, а потом посмотрел на суетливую Лиз. Как обычно, с нежностью. Но было ли там что-то ещё? Никогда бы Уильям не подумал, что ему будет интересно читать такие эмоции. Наверно, за последний год он сам слишком погрузился них, а на место завистливой неприязни пришло любопытство: как люди могут получить то, о чём он не может даже мечтать?

За чаем и кексами стали обсуждать будущее. Реалистичное и желаемое. Искренность и открытость удивляли. Подобных компаний Уильяму встречать не доводилось уже несколько лет, с тех пор как он стал активно двигаться по службе — от протеже королевского инспектора до, собственно, инспектора. Тогда отдалились все друзья, и винить их было не в чем: он сам ушёл в работу, в амбиции, а когда достиг того, чего хотел, было слишком поздно возвращаться. Да и работа не позволяла.

— О чём думаешь, Уилл?

Макс смотрел прямо на него. Уильям нахмурился и мотнул головой.

— Ни о чём.

— А надо бы подумать вообще-то! — воскликнула Лиз. — И подключиться к обсуждению.

— Мне нечего рассказать. Мои планы — дела королевской важности, а не то, что можно обсуждать за чашкой чая.

Лиз закатил глаза.

— А что насчёт желаний? — вкрадчиво спросила Агата. — У всех есть некая жизнь мечты.

— Я живу той жизнью, которую желал, — серьёзно ответил Уильям. Но какой-то крошечный человечек внутри него цыкнул: ложь. Эмпат прочёл сам себя. И, наверно, досада и замешательство отразились на его лице, потому что Лиз и Агата переглянулись, и первая не была бы собой, если бы не зацепилась за эту секундную слабость.

— Колись, Уильям, чего ты хочешь?

— Ничего. У меня всё есть.

— Ну-у! Это не серьёзно! Все знают, чего у тебя нет. Неужели…

— Не знают те, кому знать об этом не нужно, — прервал её Уильям. — И если ты будешь меньше болтать, то и не будут знать дальше.

— Да-да, конечно, очень благородно. Но представь хотя бы на минутку. Если бы ты мог забыть обо всём и просто загадать что-то для себя, что бы это было? Обещаю, дальше нашей гостиной это никуда не выйдет.

Уильям усмехнулся…

За последний год он не раз вспоминал ледяной бассейн и преследующий его голос, требующий признаться. Голос уверял, что всё будет хорошо и правильно. А Уильям знал, что не будет, но всё равно сделал этот шаг.

В том, что влюблён, себе он признался сразу. С первого дня понял, что навсегда отдал сердце женщине, с которой не имел ни малейшего шанса. Они разговорились тогда случайно, ему, должно быть, вообще не полагалось с ней говорить, но рок их свёл. Уильям был поражён её грацией, умом, сдержанной, но очевидной любому красотой. Она всегда была приветлива и благосклонна, и порой ему казалось, что в её взгляде есть нечто неуловимое, притягивающее его ещё больше. У этого был название. Он его знал, но не верил, пока она не назвала его слепцом.

А после пути назад не было. То, что началось, как безнадёжная, недосягаемая влюблённость, обратилось в страшнейший и прекраснейший секрет. Порой хотелось, чтобы секрета не было, не нужно было скрывать, прятаться, ловить моменты, которых никогда, никогда не хватало.

В памяти всплыл один из тех редких дней, ещё в начале их отношений, когда Уильям пытался ею надышаться. Король был в отъезде, он забрал с собой Дэнни, и она осталась в замке… не одна.

Уильям жадно целовал её. Наконец смог дотронуться, наконец смог позволить себе. Её губы, шея, вкус кожи на языке; её пальцы, расстёгивающие его рубашку; его ладонь, пробирающаяся под её блузку. Воспалённый, жаждущий разум не понимал, где настоящий шёлк.

— Ваше величество…

— По имени, Уилл. Ты знаешь, как меня зовут.

Он знал. Конечно.

— Ли…

Стук в дверь оборвал слова. Они в ужасе посмотрели друг на друга, и она, прокашлявшись, спросила:

— Кто там?

— Ваше величество! Мне приказано сообщить, что его величество и принц Даниэль прибыли во дворец и хотят видеть вас.

— Сейчас?

Уильям прижал её к себе в отчаянном порыв удержать.

— Да, ваше величество.

Бессмысленно.

Она осторожно отстранила его руки и крикнула:

— Я скоро буду.

Уильяму ничего не оставалось, кроме как отстраниться. Он поправлял одежду, глядя, как она поправляет свою, как причёсывает и подкалывает шпильками волосы. Проверяет, чтобы их адюльтер не оставил следов. Уильям вздохнул и подошёл к ней, опустив глаза, глядя на её блестящие лодочки.

— Когда мы сможем увидеться? — спросил глухо, безуспешно давя в голосе разочарование.

— О, Уилл! — Она обернулась к нему. Её глаза блестели обидой, а сердце билось так, что он мог услышать. — Я не знаю… Теперь, когда они вернулись… Так скоро… Теперь я ни в чём не уверена.

Он покачал головой и осторожно коснулся её щеки.

— Позволь мне ещё раз.

И она позволила, сама благосклонно потянулась к нему, запечатляя на губах поцелуй, чтобы потом поспешно уйти, оставляя его в пустоте её спальни с обжигающим чувством неудовлетворения, с сожалением, с безрассудной мыслью: а что, если бы король пришёл сам?

Он бы ворвался в комнату жены, радостный после удачной поездки, за ним вбежал бы Дэнни, крича обо всех невероятных вещах, которые успел узнать, увидеть и попробовать за три дня отсутствия. И оба они замерли бы. Поражённые. Безмолвные.

Уильям видел это, прикасаясь к смятой постели. Представлял ярко и точно.

Его губы всё ещё у неё на шее, её пальцы расчерчивают его грудь. Они оба одеты, только его китель и рубашка расстёгнуты. Всё происходит медленно. Сладко, тягуче. Он распускает её волосы, зарывается пальцами в них, притягивает её лицо к себе и...

Минуты блаженства разлетаются с грохотом ударяющихся о стены створок двери. Неуместный крик, чужие голоса и громогласное: «Какого чёрта здесь происходит?!» Дэнни издаёт непонятный взвизг, и его гонят прочь.

— Боже мой…

Её дыхание обжигает, и Уильям вылетает из постели, поспешно застёгивая рубашку.

— Ваше величество, позвольте объяснить!

— Что ты хочешь мне объяснить?! Какого чёрта ты здесь трахаешь мою жену?!

Король, разъярённый, буквально в шаге от Уильяма. Его взгляд готов убивать. И Уильям сжимает кулаки, стискивает зубы.

— Я люблю её, — цедит, впервые осознавая значимость этих слов.

Они настолько остры, что его величество на миг теряется. Окидывает Уильяма взглядом, полным ужаса и презрения, а потом шипит, указывая на дверь:

— Выйдите, инспектор Айлс. — Уильям не двигается. — Выйдите, пока я не вызвал стражу.

— Я не уйду, пока не буду уверен, что вы не причините её величеству вред, — говорит Уильям.

Короля он обычно не читает тоже, но такую ярость сложно пропустить. Он способен на всё сейчас, и лучше принять удар на себя. Себя Уильяму не жалко.

Такое же холодное презрение видно в королевском взгляде, когда он смотрит Уильяму за спину, на жену, шепчущую, что ей жаль и что всё не должно было так получиться. Король мотает головой, раздражённо рыкает и, крутанувшись, уходит первым.

Уильям оборачивается к Лилиан, разбитой, едва сдерживающей слёзы, и шепчет:

— Прости меня.

Так действительно не должно было получиться.

Тем же днём ему сообщают, что он уволен. Никто не говорит о причинах, но все их знают, смотрят исподтишка, судачат у него за спиной. Он чувствует осуждение и — неожиданно — восхищение. Кто-то всерьёз хотел бы быть им, потому что завязать интрижку с королевой… это ведь такое невероятное развлечение! Уильям нервно хихикает от мысли об этом. Хихикает и понимает: он ведь совсем не жалеет! У него впервые за три года развязаны руки, и он может сделать что угодно!

Роквуд скалится, когда Уильям сообщает ему о роспуске отряда, и говорит: «Ну и наделал ты делов, инспектор!» Уильям смеётся: «Я ещё не закончил».

Он знает, как обойти охрану замка, и без проблем пробирается к окну спальни королевы — Лилиан, нужно звать её Лилиан! — под покровом ночи. Она, бледная и растрёпанная спросонок, кутаясь в шёлковый халат, открывает ему.

— Сбеги со мной, — говорит Уильям, перебравшись через подоконник в комнату. У него в лёгких столько безрассудной свободы, что ей некуда деваться. Она может выплеснуться в любой момент, и не даёт одно: серьёзный взгляд Лилиан, изучающий его лицо.

— Ты сошёл с ума… — шепчет она.

— Да, я связался с плохой компанией.

— Ил, ты ведь знаешь, что я не могу.

Он тянет её за руки, почти умоляет, но видит, что она бы, может, и с радостью, но это его выпустили из клетки. Её — нет.

— Лилиан, я…

В комнате резко зажигается свет. Тёмный силуэт короля застывает в дверях. Пронзающий взгляд летит в Уильяма вместе с полным ярости возгласом:

— Стража!

Те врываются в королевские покои, но Уильям достаёт пистолет. Он не Макс с идеальной меткостью, но легко поражает одного их желающих схватить его мужчин. Второй застывает в нескольких шагах от Уильяма, целясь в ответ.

— Опустите оружие, инспектор Айлс, — приказывает король, подходя ближе.

— Я больше не инспектор, — хмыкает Уильям.

Дуло пистолета меняет направление в считанные секунды, и звучат два выстрела.

Слепящая боль пронзает грудную клетку. Вскрик Лилиан режет уши, но всё, что Уильям на самом деле успевает осознать, прежде чем фантазия кончается: король валится навзничь, а по груди его растекается багровая клякса.

Уильям покачал головой.

— Нет, Лиз. Я бы не стал этого желать.

— Почему?

— Потому что я бы убил короля и никто не был бы счастлив.

Все уставились на Уильяма, разинув рты. Молчание затянулась, и Макс, неловко сглотнув, выдавил смешок:

— Хорошая шутка, Уилл! Не хочешь говорить, так, значит, не надо…

Но по напряжённым лицам было ясно: в шутку никто не поверил.