Фотограф Наталья Маслова: «Самарский характер – не сразу раскрывающийся, приветливый, но с хитринкой»

Наталья Маслова - самарчанка минимум в четвёртом поколении. Может быть и больше, но глубже в прошлое она ещё просто не успела раскопать историю семьи в архивах. В 1968 году она по распределению после политеха переехала в Тольятти на строительство ВАЗа, где познакомилась со своим будущим мужем - легендой Грушинского и Жигулёвской кругосветки Юрием Масловым. Уже больше десяти лет она снова живёт в родном городе. За эти годы она обошла с зеркалкой всю старую Самару, сфотографировав почти каждый исторический дом, а также является самым умудрённым опытом волонтёром фестиваля восстановления исторической среды “Том Сойер Фест”.

— Где жили ваши предки в Самаре?

— Первый прослеженный мной дом был на набережной Волги. Это низ Водников. Там сейчас стоит большой дом. Меня после рождения принесли в старую коммуналку в районе площади Революции на Куйбышевской, 63. Своим домом я считаю угол Садовой и Вилоновской, куда мы переехали, когда я была в более-менее в сознательном возрасте. Напротив теперешнего “Трансгруза”. Когда мне было шестнадцать, отцу дали квартиру на Волжском проспекте. Там я уже кончила институт, после которого переехала в Тольятти. Сейчас тоже живу в старой части города на углу Венцека и Самарской, чему очень рада.

— Какое в детстве было ваше любимое место в старом городе?

— В детстве когда ходишь мимо всей этой красоты, просто её не замечаешь. Меня водили гулять на площадь Революции, на эти скатывающиеся к Волге улочки. И только когда я сорок лет прожила в Тольятти в прекрасном Автозаводском районе, где всё огромное, просторное и новое, я поняла прелесть старых городов. Вообще мне всегда нравилась и сейчас нравится Садовая. Точнее то, что от неё осталось. Это примерно от Вилоновской до Самарки. Я училась в прекрасной школе №25 в знаменитом здании Нуйчева со слонами и бабочками. Очень много красивых мест было просто по дороге в школу и обратно.

Вообще в детстве считалось, что старый город начинался за улицей Льва Толстого или Красноармейской. Так и говорили: “Пойду в город”.

— После института вы переехали в Тольятти и встретили там своего мужа?

— Встретила я его не в Тольятти, а в районе Мастрюковских озёр на осеннем слёте. Оба мы тогда сильно увлекались туризмом. Я уже работала тогда на автозаводе, а он работал на КГС [Куйбышевгидрострой - прим.ред.]. Была хорошая туристская компания, много лет ходили в походы, в горные походы серьёзные...

— А организацией чего сначала занялся ваш муж: кругосветки или сцены “Чайхана” на Грушинском?

— Кругосветка имеет глубокие корни. Ей занимался, в основном, завод ВЦМ [Волгоцеммаш - прим.ред.]. У них были свои шлюпки хорошие, они регулярно туда ходили. Мы когда только приехали на автозавод сумели с ними объединиться. Много лет брали шлюпки в аренду у них. Потом обзавелись своими ялами. Но вообще кругосветку проводили с начала 1960-х.

А “Чайхана” получилась стихийно. На одном из Грушинских кто-то притащил самовар, кто-то притащил пиалы и понеслось. Думаю, это было году в 1969 или 1970. Сначала это было просто стихийное собрание людей. “Чайхана” проводится после Горы-ночи [главный ночной концерт Грушинского на горе - прим.ред.]. Люди ещё все сонные, еле шевелятся. И организована она была как выступление весёлой нетрадиционной песни. Не той, что была на сцене. Юра и мы с ним ходили по всем сценам, слушали авторов и тех, чьи песни нравились приглашали на “Чайхану”. Как только кончался концерт на Горе люди шли со спальниками и укладывались вокруг, чтобы занять место на “Чайхане”, которая начиналась в воскресенье в восемь утра.

— А почему у сцены была такая популярность?

— Во-первых, она всегда была очень колоритно обставлена. Когда мы ходили в горные походы, мы тащили со Средней Азии посуду керамическую знаменитую. Везлось это всё завёрнутое в носки и штормовки. На “Чайхане” мы пекли лепёшки. На меня в магазине смотрели очень дико, когда я покупала тридцать килограмм дрожжевого теста. Люди на “Чайхану” приезжали со всех концов страны. И со Средней Азии тоже. Они привозили дыни, специфические сладости. И песня там была весёлая. И коллективы там выступали в очень непринуждённой обстановке на расстоянии вытянутой руки от зрителей.

— Какой был главный хит “Чайханы”?

— Главный хит “Чайханы” - это был Юра Маслов. Это был театр одного актёра. Говорю это не потому что он мне был муж: он был гений, дух “Чайханы”, хранитель духа. Поэтому когда в 2002 году его не стало, начали подбирать ему замену, но это было всё не так. Поэтому я считаю, что “Чайханы” как таковой больше не будет.

— Как по вашему силы Самары и Тольятти повлияли на существование Грушинского фестиваля и как фестиваль повлиял на города?

— Тогдашние финансы автозавода дали много сил Грушинскому. Но, конечно, это был самарский фестиваль. Мы ждали его целый год. Но для нас обычный поход выходного дня - это было 30-40 километров по Жигулям. Поэтому нельзя сказать, что Грушинский был каким-то уникальным выездом на природу. Это был просто ещё один сбор единомышленников. Просто песенное собрание. А ещё большой популярностью пользовались осенние итоговые турслёты.

— Вы вернувшись в Самару из Тольятти занялись фотографированием старых домов. Как это получилось?

— Фотографировать я начала в двенадцать лет, когда папа отдал мне старый немецкий фотоаппарат Balda. С той поры я умею фотографировать. А со старым городом как-то получилось само собой. Гуляла с коляской с внуками. Сначала с одной, потом с другими. Начала что-то замечать, тыкаться во дворы. Какое-то время даже работала на сайте “Все дома России”. Это помогло мне научиться систематизировать все фотографии, чётко записывать что, где и когда было снято, потому что всё забывается. Когда я поняла, что всё это уходит с бешенной скоростью, тут остаётся только бегать и фотографировать. Вся старая часть города на “Всех домах России” - это моя работа.

— И во дворах вы тоже снимали?

— Дворы - это моя инициатива. Я поняла, что - это отдельная поэма. У нас по дворам можно делать экскурсии. Заходишь во двор и никогда не знаешь, что тебя там ждёт. В хорошем смысле этих слов. Наши дворы уникальны. Двор - это мир. Маленький замкнутый мир людей. Хороший, интересный, тихий, домашний, чего сейчас нет в этих громадных зданиях.

— Какие ваши любимые дворы?

— Очень люблю дворы по Чапаевской, по Садовой, по старой части Ленинской. Сейчас всюду поставили кодовые замки, но если я попадаю на какую-то открытую калитку или ворота, я обследую весь двор, пока не упрусь лбом в заднюю стенку.

— Вы же не только фотографируете, но и разговариваете с жителями…

— Да, часто разговариваю. Одно дело когда во двор вваливается экскурсия из молодых, красивых, горластых, жителям может это не нравится. А тут заходит женщина той же категории возрастной и весовой и меня часто дома приглашают посмотреть внутри, чаем поят, пирожками угощают. Вообще у нас народ радушный. Маргиналы и алкаши всюду бывают. И они не всегда злобные. А так народ в старом городе как правило любит место, где живёт. Даже там, где что-то требует ремонта часто бывает чисто, выращивают цветочки.

— Какая история, услышанная от жителей, вас удивила больше всего?

— Истории, в основном, не очень весёлые. Жителей-то выселяют. Например, выселяют коренную жительницу наследницу дореволюционных хозяев дома. Дом признают аварийным. Они судятся, но всё бесполезно. Хотя дом, конечно, никакой не аварийный и очень интересный сам по себе. Многие люди ведь просто хотят спокойно жить в привычной обстановке. Они не хотят переезжать за Самарку. Многие говорят: “Что вам эти гнилушки? Почему не хотите переезжать?” Может быть это даже специально воспитывается строительным лобби. Но дом ведь - это не просто место, где ты живёшь. Это и соседи, это и твоя поликлиника, что для пожилого человека немаловажно, это и привычный путь ребёнка в школу, и дорога на работу. Это среда обитания. У нас считается, что можно просто взять и переместить человека из центра города на его окраину. И он должен прыгать от счастья и радоваться какому-то новому не очень качественному жилищу.

— Каким людям вы советовали бы переезжать в старый город? Многие же боятся…

— Когда дочь с зятем искали квартиру для покупки в Самаре, они сознательно пошли на то, чтобы была меньшая площадь и не такая удобная планировка, только ради того, чтобы жить в старом городе на Чапаевской. И я очень этому рада. Потому что мои внуки сейчас имеют практически такой же двор, где я росла. Где все друг друга знают. Где дети могут быть под присмотром одной бабушки.

— Как отличается характер Самары от характера Тольятти?

— Тольятти - это вообще город переселенческий. Ставрополь остался на дне Волги. Старая часть города в 1954 году была поднята. Автозаводской район начал строиться в 1966-м. Город весь пришлый. Собирались люди со всего Союза, с окрестных деревень со своими сундуками, со своими тараканами в них в прямом и переносном смыслах. И я считаю, что народ там до сих пор не переплавился в единую городскую среду. А с упадком автозавода эти процессы стали ещё более затруднительными. Молодёжь бежит оттуда. Вот где беда. В Самаре немного по-другому. Например, у нас есть такое пугало - Запанской. Говорят, что тебя там и без одежды оставят и в Самарку могут кинуть. Может оно так и было. Но я там несколько раз ходила с хорошим фотоаппаратом одна. Совершенно спокойно. Несколько дней подряд фотографировала дома. Ну встретилось мне две неадекватных тётки, которые сказали, что нельзя фотографировать. Остальные все доброжелательные. Если народ работает и живёт своими трудами, то ему некогда дурака валять. Он всюду одинаков.

— Какой он самарский характер?

— Может быть не сразу раскрывающийся, но, в целом, радушный. Приветливый, но к человеку сначала присматриваются: стоит ли ему доверять и иметь с ним дело. С хитринкой. Самара - город многонациональный. И это тоже нужно иметь в виду, когда понимаешь с кем имеешь дело. Накладывается и этот фактор.

— Что больше всего изменилось в Самаре с тех пор, как вы уехали отсюда в 1968 году?

— Старая Самара умирает. Отвлекусь немного на производственную тематику, во мне инженер говорит. Когда мы начинали работать на автозаводе, громадные работы велись по долговечности изделий. Это и цинкование кузовов, и нанесение грунта, и фосфатирование. Всё это делалось для того, чтобы автомобиль служил долго. Также было и с другими вещами. Потом всё это стало сводиться на нет. С потребительским бумом всё должно быть одноразовое. Это же сказывается и на городе. Весь старый город облеплен объявлениями о сносе. Как нас с завода увольняли, если ты такого-то года рождения, значит недостоин работать на заводе, так и с домами поступают только по году постройки. Я считаю, что это в принципе неверно. Но нужно людям работать в стройке, нужно строить коробки, земля давно поделена. Это тоже вся эта одноразовость использования. Она, наверное, когда-нибудь кончится. Люди поймут, что так нельзя. Но пока это именно так.

— А как эти изменения скажутся на горожанах?

— Я, к счастью, не доживу. Хорошо, что сменяются поколения. Я думаю, что мои родители с ужасом смотрели бы на многое из того, что творится сейчас. Хотя есть и много прекрасных вещей. Например, я сравниваю дорогу между Куйбышевым и Ставрополем и Самарой и Тольятти… Это просто нечто. Но что, конечно, меня очень пугает - это, например, Кошелев. Я понимаю, что это грандиозный проект, позволяющий людям переехать в своё жильё. Но я твёрдо уверена, что ребёнку, который там вырос среди этих одинаковых улиц и считает за счастье погулять в магазинах в “Меге”, будет трудно воспринимать прекрасное. Потому что это впитывается незаметно с детства по капелькам. Просто идёшь по красивой улице мимо красивых домов, не обращаешь внимания, но потом это когда-нибудь вспомнится.