Культура пития
Без всякой ложной скромности скажу сразу: я человек культурный. И более того – всю жизнь стараюсь держаться таких же культурных людей, как и я сам. Мы, культурные люди, народ своеобразный, и считаем, что культура должна быть без исключения во всём. Такие уж мы есть, что не только в искусстве, но и в повседневном быту: в речи, в одежде и даже в питании – во всём неизменно следуем этой самой культуре. Но вот, к сожалению, в последнее время всё чаще и чаще мне приходится слышать со всех сторон всякие резкие высказывания о том, что, дескать, не все аспекты человеческой жизни поддаются культуре, и, в частности, культуры пития алкоголя – быть не может. Обидно. Сердце сжимается от несправедливости этих гнусных поклёпов, ведь я сам лично столько раз бывал свидетелем того, как алкоголь преображал, делал людей воспитанными, интеллигентными, добрыми, щедрыми...
Как раз об одном таком случае я и хочу поведать вам в этом небольшом рассказе.
Помнится, случилось мне жить и работать какое-то время в благодатном Крыму. В ту пору я был достаточно молод и занимался мелким строительным делом, которое включало в себя приносить и подавать более опытным коллегам инструмент, не отвлекая их от работы. Вся наша бригада состояла исключительно из культурных и воспитанных людей, строителей в третьем, а то и в четвёртом поколении. На подножии горы у самого моря мы возводили роскошный многоэтажный дворец. Заказчики наши были люди, как вы понимаете, обеспеченные и тоже достаточно культурные, посему относились к нам очень тепло и с пониманием. Чтобы после тяжёлой работы нам не пришлось ночевать прямо под открытым небом или, того хуже, в недостроенном помещении со сквозняками, они сняли нам гостиничный дом неподалёку, чуть поменьше, конечно, но тоже на горе и тоже с видами.
Признаюсь честно: никогда – ни до, ни после этого – не доводилось мне жить в подобных апартаментах. Тут нужно пояснить. Старинный особняк, о котором пойдёт речь, достался нежданно-негаданно в наследство одному нездешнему человеку, повару по профессии, от далёкой родственницы. Повар же был мужичок деловой, деньголюбивый, с жилкой, так сказать. Смекнув, что вытащил счастливый билет, он незамедлительно переехал вместе со всей семьей в Крым и бросил родовое имение в различный бизнес. На первом этаже он тут же оборудовал пекарню, где лично стряпал пирожки, которыми его супруга успешно торговала на местном пляже, второй и третий ярус – сдавал отдыхающим, а сам с женой и детьми ютился в крохотной летней кухне напротив. Наши же заказчики были люди абсолютно, ну просто абсолютно нестеснённые в деньгах и, прочитав объявление о сдаче жилья, не раздумывая поселили всю нашу интеллигентную бригаду на этой роскошной вилле.
Пекарь сперва отпирался, дескать, никак не ожидал, что в усадьбе будут жить строители: другая публика виделась здесь этому ушловатому типу. Но авторитет наших заказчиков и перспектива сдать весь дом на летний, а возможно, и зимний сезон – сыграла свою роль.
– Прошу, господа! Проходите, располагайтесь, – расшаркивался он вовсю перед нами, заискивающе улыбаясь по поводу и без своими пухлыми сдобными щёчками.
Даже сейчас спустя годы порою, закрыв глаза, сквозь тьму времени я с лёгкостью, как наяву, вижу тот день. Открытые настежь высокие окна, и в каждом было море! Белые занавески, как фату невесты, застенчиво раздувал свежий бриз, разгоняющий навязчивый южный зной и привносящий в помещение сладкий аромат цветов и свежих булочек. Тут же была дверь на переплетённый колючими кустами шиповника балкон, который встречал каждого желающего полюбоваться крымским пейзажем и множеством ярких, необычайно красных роз. В просторных, залитых светом комнатах в ожидании нас стояла непривычная глазу современного человека резная столетняя мебель. Круглые столики, мягкие кресла, глиняные вазы на тумбах по углам, картины, повествующие о былых Севастопольских битвах, фигурки животных на столе и полках с толстыми книгами – каждая мелочь в этом доме хранила богатую историю и особую благородную атмосферу. Попав в такую обитель, любой человек и сам поневоле тут же становился возвышенным и одухотворённым.
– Охренеть! – первое, что сказал Михалыч, наш бригадир, поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, в котором находилась гостиная комната.
Мы вошли следом да так и оцепенели на месте, разинув рты, посреди этого волшебства, превратившись на фоне возникшего интерьера в нелепое грязное пятно. Больше всего наши взоры в тот момент привлёк белоснежный, выполненный в античном стиле камин. К стыду своему признаюсь: до этого дня все мы видели камины только на картинках и в фильмах про Шерлока Холмса.
– Шоб я так жил! – произнёс обалдевший Толик, наш лепила-сварной, и незаметно потянул со стола в карман фигурку коня.
Мне же стало до неприличия неловко находиться в выпачканной мазутом футболке с перфоратором наперевес в присутствии утончённой дамы 19 века, что смотрела на нас свысока из картины в витиеватой позолоченной раме упрекающим и даже каким-то осуждающе-брезгливым взором.
Мы отмерли и стали расхаживать по дому, как по музею, рассматривая все эти штуки, роняя восхищённые междометия и выбирая, не веря своему счастью, комнаты для жилья. И каждому досталась отдельная! Это было как сказка. Бригадир Михалыч, естественно, выбрал гостиную и уже сидел с зажжённой сигаретой в кресле у камина, словно на царском троне, тыкая пальцем, бросаясь в нас мелкими распоряжениями:
– Болгарку и дрель – ложьте под письменный стол, кидайте туда-на весь мелкий инструмент. Тоха, ты чё-на застыл там с этим перфоратором?! Ставляй под вешалку. Рабочую одежду будем складывать в буфету: там столько места!
И стали мы с этого дня аристократами. Сама обстановка лепила из нас общество. Придя с работы, Михалыч цеплял на нос очки, доставал с полки случайно попавшуюся на глаза книгу и зачитывал вслух название:
– «Слово-на о флоте Российском», морские повести-на русских писателей. О̒но как! «Записки сумасшедшего-на» Николай Васильевич Гоголь…
Сварщик Толик и его брат слесарь Андрейка стали величать всех «на вы», в их речи появились слова: «извольте» и «негоже». Я напевал под нос Бетховена, и вот, наконец, в один прекрасный день мы вышли на такой культурный уровень, что решено было в честь выходного и зарплаты во что бы то ни стало устроить скромное культурное мероприятие.
Для трапезы мы приобрели самые изысканные кушанья, которые только можно было найти на крымском рынке. На белой скатерти в праздничных хрустальных сервизах друг на друге теснились, как отдыхающие на здешних пляжах: инжир, персики, виноград, копчёная кефаль, мидии, тонко нарезанная ветчина, сыр... Чтобы было ещё культурнее, Михалыч поставил на стол канделябр и, несмотря на летнюю жару, – растопил камин. Пить мы решили не какой-нибудь забродивший компот, который каждый местный норовил выдать приезжему за домашнее вино, а настоящий пятизвёздочный крымский коньяк.
Видит Бог, неужели после всего этого чей-то чёрный язык посмеет упрекнуть нас в бескультурье?!
Все пребывали в приподнятом настроении. За столом сложилась непринуждённая джентльменская беседа. Ни дать ни взять высший свет. Михалыч много философствовал и рассказывал длинные красноречивые тосты о различных высокогорных страстях, сварщик показывал фокусы с картами и тешил нас забавными авантюрными историями из своей жизни, я по-прежнему насвистывал рондо-каприччио Бетховена, и всё ничего, если бы в самый разгар оживлённой трапезы слесаря Андрейку не стошнило прямо на стол…
На все вышеперечисленные яства...
Не пошло, как говорится. Не прижилось...
Воцарилось безмолвие.
Нет. Вы не подумайте. Повторюсь, Андрей, как и все мы, был человек очень культурный. А вот желудок его – нет. Слабенький попался желудок. А может крымская жара наложилась на жар от камина, к которому Андрейке, как назло, пришлось сидеть ближе всех остальных, кто ж теперь знает! Только ещё один культурный человек Михалыч, по натуре своей абсолютно тихий и даже робкий, и в любой другой ситуации он, конечно же, так бы себя не повёл, а тут на эмоциях взял да и заехал со всего маху Андрюше по лбу. Слесарь немедленно скатился под осквернённый им дубовый стол ручной работы и остался там до конца всех последующих трагических событий. А в это самое время наверху за этим самым столом этой самой ручной работы сидел, между прочим, не кто-нибудь, а родной Андрейкин брат. Надо ли говорить, что у интеллигентного Толика с двумя судимостями сильно взыграли братские чувства:
– Извольте! – громко сказал он, вскочив и подняв над головой стул, вероятно, тоже ручной работы. – Что же это вы, Михалыч, безобразничаете?! Негоже в культурном обществе человека по лицу!!!
Вид, надо сказать, в этот момент у него был страшный. Не мешкая ни секунды, сварщик швырнул старинную мебель в смутившегося бригадира.
Но бригадир наш неспроста бригадир. В самый последний момент успел-таки сгруппироваться. Стул угодил ему в плечо и отрикошетил в оконную раму. Мы даже ещё дребезг стекла не успели услышать, а закалённый Афганом Михалыч уже перевернул тяжёлый дубовый стол со всеми сервизами на нас и тянул цепкие пальцы к горлу лепилы. Сварщику ничего не оставалось, как прыгнуть рысью через опрокинутый стол на взбесившегося Михалыча и повалить того на пол. Что тут началось! Как писал классик, «...сплетясь, как пара змей, обнявшись крепче двух друзей, упали разом, и во мгле бой продолжался на земле» Катаясь кубарем, вцепившиеся сбивали всё на своём пути: стулья, тумбы, глиняные вазы – всё с грохотом летело вниз. Я пробовал разнять дерущихся, но, получив тумаков от обоих, оставил эту затею. И неизвестно даже, чем всё могло закончиться, если бы в гостиную на шум не вбежал обескураженный повар да так и застыл у двери с точно таким же выражением, как у той девицы, которая по-прежнему смотрела на нас из 19 века с укоризной из свалившейся на пол картины. Теперь уже совершенно не было никаких сомнений, что она была его родственницей. Гены! Хозяин тоже оказался человеком высокой культуры, даже ругаться с нами не стал – сразу начал звонить в милицию.
Вот тут-то мы и подходим к кульминации моего повествования. Вот что значит культура пития и как, чёрт возьми, она облагораживает человека. Мы враз помирились. Если бы вы только знали, какими культурными мы стали в тот момент! Никогда до этой поры мы не были такими культурными, как в тот вечер. Мы были культурными просто до предела. До боли в носу. До звона в ушах. Даже Михалыч с испугу впервые начал говорить без мата, и столько доброты в его голосе появилось, столько теплоты! А Толик, наш непревзойдённый сварщик, вспомнив про свой условный срок, вообще чуть не запел соловьем и обороты такие художественные, прям салтыковские, начал использовать: «Извольте, мол, что же это вы так осерчали? Дело-то ведь плёвое совсем, мы вам это окошко вмиг поставим новое. Даже лучше будет. И вазочку заклеим. Негоже беспокоить достопочтенных правоохранителей из-за такого мелкого недоразумения. У них дела – они преступников ловят, а мы-то с вами люди культурные, неужели не договоримся?»
В тот день я узнал, что, помимо прочего, культура пития воспитывает в человеке ещё и щедрость. Чтобы задобрить разгневанного повара, мы без остатка пожертвовали ему свои зарплаты в фонд ремонта комнаты и восстановления морального здоровья.
Что тут ещё добавить. Доброе слово и деньги сделали своё дело. Пересчитывая купюры, алчный пекарь сильно подобрел. Щёчки его, как на дрожжах, поднялись и снова порозовели, он снова стал называть нас «господами», но из усадьбы всё-таки попросил. Сказка закончилась. Уже на следующий день нас поселили на бывшей овощебазе, что в нынешнее непростое время служила нелегальным общежитием для гастарбайтеров. Без картин, без кресел и даже без камина.