Приключения цвета. Зеленый
Зеленый — самый двусмысленный цвет. С одной стороны он символизирует природу, молодость и рост, с другой — яд, болезнь
и Дьявола. Насчитывают не менее трехсот оттенков зеленого, с разным настроением, от сочного хвойного до унылых болотного или салатового. В чистом виде зеленый успокаивает глаза. Но при этом быстро наводит скуку. В бледном варианте превращается в цвет болезни и тошноты. Мимолетны и ненадежны не только связанные с зеленым ассоциации,
но и сам красочный пигмент. Он быстро выветривается, из-за чего страдают живописные полотна. Начиная с импрессионизма среди художников и теоретиков прочно закрепился статус зеленого
как дополнительного, а не самостоятельного цвета. Пит Мондриан, пришедший в своих абстракциях исключительно к самостоятельным цветам, полностью исключил зеленый из своей палитры, а Василий Кандинский писал, что этот цвет пассивен и ограничен. Чаще всего его можно встретить в пейзажах, где он закономерно служит фоном, оборачиваясь то залитой солнцем поляной, то мутным прудом, затянутым ряской. Подобно зарослям, зеленый проникает
в разнообразнейшие контексты, черпая в них порой противоположные содержания.
Кузьма Петров-Водкин «Полдень. Лето», 1917. Государственный Русский музей
Один из главных российских колористов ХХ века активно использовал оттенки зеленого как фонового цвета. На этой картине, явно навеянной Питерем Брейгелем с его крестьянскими пейзажами, художник в свойственной для него манере смотрит с высоты птичьего полета, а персонажей помещает на вершины гор или холмов. Поверхность земли у него выглядит как орнаментальная и обобщенная, лишенная подробностей текстура. Главный же прием художника — его фирменная сферическая перспектива, в которой земля выглядит как планета. Горизонт отодвигается и круглится, взгляду доступны все более необозримые дали. Петров-Водкин говорил о таком пейзаже как о «пейзаже падающего», максимально динамичном. При этом люди даны с одинаковой точки зрения, достаточно близкой, и в результате несоразмерны бескрайнему ландшафту. Тем самым художник совмещает возможность показать крестьянскую жизнь во всех деталях и при этом увидеть ее вписанной в необъятный природный мир.
Марк Шагал «Влюбленные в Сен-Поль-де-Вансе», 1957. Частное собрание
Зеленый для Шагала — в первую очередь, цвет жизни. Поэтому он свободно раскрашивает в этот цвет лица влюбленных людей, ведь любовь порождает жизнь и является условием ее продолжения. Художник использует предельно теплые оттенки, создавая предельно добрый, наполненный цветом пейзаж, который можно назвать «мультяшным».
Казимир Малевич «Дети», 1908. Государственный музей изобразительных искусств им. А.А. Пушкина
В 1908 году экспериментатор-Малевич создает несколько похожих работ, отдавая дань французскому влиянию: картина похожа на коллаж из Мане и Сёра с характерными фигурами, позами и костюмами. Дети здесь интересуют художника больше как черно-бело-красные пятна на однородном фоне — хотя ни одной одинаковой фигурки здесь нет. Из картины убрано третье измерение. Изображая мир, как если бы он был плоским, художник говорит: этот мир был бы вот такой картиной.
Аркадий Пластов «Солнышко», 1964-1966. Государственная Третьяковская галерея
Желтовато-светлые оттенки зеленого в передаче обильной листвы хорошо создают знойную и душную атмосферу палящего летнего дня где-то на даче. Женщина кормит ребенка грудью, лежа на земле и символически сливаясь с ней. Библейская символика накладывается на языческие культы матери-природы, чье плодородие символизируют полные ведра ее даров. Образ ребенка, тянущегося к матери, вступает в символическую связь с обращенными к солнцу цветущими одуванчиками и семенами подсолнечника.
Эрик Булатов «Опасно», 1971-72. Частное собрание
Типичная для Булатова картина-конструкция, в которой изображение и текст по отдельности составляют два различные пространства, одно внутри другого. Художник имитирует жанр советского предупреждающего плаката, какие часто висели, к примеру, на вокзалах. Надписи «Опасно», слагающиеся в рамку, накладываются на типовой вид лужайки, места для завтраков на траве, зеленый цвет которой, казалось, никак не подразумевает опасности. Булатову удается передать чувство тревоги от обилия скрытых угроз, которыми чревата самая, казалось бы, заурядная советская повседневность, и атмосферу тотального недоверия к ней, повышенной бдительности, ставшей естественным способом существования подпольного художника.
Самуил Адливанкин «Портрет моих родителей», 1922. Самарский областной художественный музей
На этом портрете изображены мать художника, домохозяйка Софья (Сара) Адливанкина и (в виде портрета в портрете) отец, Янкель Адливанкин, фармацевт, рано умерший. Оставшаяся с двумя детьми мать-портниха брала заказы на дом. Композиция картины делится на два плана — мать с машинкой «Зингер» и портрет отца на стене. Предметы и фигуры «наложены» на фон, подобно аппликации. Белый цвет ниток и материи заставляют «играть» зеленый цвет фона и тёмно-вишневый цвет платья.
Давид Штеренберг «Завтрак», 1916. Государственный Русский музей
Минималистские натюрморты Штеренберга воплощают суровую реальность постреволюционных лет. Предметный ряд «кристаллизуется» до лишь нескольких вещей — это, как правило, еда и связанная с ней утварь, но еда «базовая», несокращаемая, неустранимая из человеческого опыта. И чем меньше их, тем они драгоценнее, тем значительнее и напряженнее «разговор» между ними. Художник активно использует библейские аллюзии — в данном случае мужчина и женщина за столом символически отсылают к образам Адама и Евы. На сходство с ними намекает поза героини, протягивающей спутнику яблоко — плод, ключевой символ мифа о грехопадении. Зеленоватый фон, на котором изображена сцена отсылает к райскому саду, как и другие плоды на столе. Представляя сочетание крайней аскезы с искушением хоть какой-то едой, художник не без горькой иронии говорит о базовых свойствах человеческой натуры, которые вскрывает голод.
Ольга Розанова «Зеленая полоса», 1917. Ростово-ярославский музей-заповедник
Работа — образец «цветописи», на тридцать лет предвосхитившая находки американских абстракционистов, хотя они о ней и не знали. Изображение похоже на фрагмент видимого поля под микроскопом. Так выглядит, например, волос в многократном увеличении. Новаторством является принципиальное отсутствие границ изображаемой линии — она как будто продолжается за пределами рамы.
Илья Кабаков «Номер люкс», 1981. Частное собрание
Эта картина — случай «странного сближения» с «Зеленой полосой» Розановой, которая всплывает у Кабакова в зелени гостиничных штор на туманном фоне за окном. Минималистская позднесоветская «роскошь» сочинской гостиницы написана в схематично-ностальгическом ключе — художник воспроизводит туристический путеводитель вместе с текстовым описанием.
Иван Чуйков «Зеленое поле», 1990. Частное собрание
Московские концептуалисты переосмыслили плотный и душный «жэковский» вариант зеленого, которым были выкрашены все российские подъезды. Для них это цвет, тесно связанный с коммунальным бытом. Чуйков делает из него схематическую абстракцию, представляя этот зеленый как обобщенную визуальную среду, в которой существует маленький человек. Но сквозь это бесконечное болото просвечивают некие сигналы как созвездия или прорывы-порталы в иные цветовые миры и возможности — по ту сторону.