26 августа: Мария Башкирцева

Мария Башкирцева. Дневник. 26 августа 1876 года (по ст. стилю 14 августа).

Можно умереть с тоски в деревне!

С изумительной быстротой я сделала эскизы двух портретов — отца и Поля, в тридцать пять минут. Сколько женщин, которые не могли бы этого сделать!

Отец, считавший мой талант тщеславным хвастовством, теперь признал его и остался очень доволен, я была в восторге, так как рисовать — значит приближаться к одной из моих целей. Каждый час, употреблённый не на это или не на кокетство (так как кокетство ведет к любви, а любовь, может быть, к замужеству), падает мне на голову, как тяжесть. Читать? Нет! Действовать? Да!

Сегодня утром отец вошел ко мне, и когда после нескольких незначительных фраз Поль вышел, водворилось молчание; я чувствовала, что отец хочет что-то сказать, и так как я хотела говорить с ним о том же, я нарочно молчала, сколько для того, чтобы не начинать первой, столько и для того, чтобы видеть колебание и затруднительное положение другого.

— Гм... что ты сказала? — спросил он наконец.

— Я, папа? Ничего.

— Гм... ты сказала... гм... чтобы я поехал с тобой в Рим. Так как же?

— Очень просто.

— Но...

Он колебался и перебирал мои щетки и гребни.

— Но если я поеду с тобою... гм... и maman не приедет? Тогда... видишь ли, если она не приедет... гм... то как же быть?

А! а! Милый папа! Наконец-то! Это вы колеблетесь... это чудесно! Это отлично!

— Мама? Мама приедет.

— Ты думаешь?

— Мама сделает всё, чего я хочу. Её больше нет, существую только я.

Тогда, видимо облегчённый, он задал мне несколько вопросов относительно того, как мама проводит время, спросил и о многих других вещах.

Отчего это мама предостерегала меня от злобного направления его ума, от его привычки смущать и унижать людей? Потому что это правда.

Но почему же я не унижена, не сконфужена, между тем как это было всегда с мамой.

Потому что отец умнее мамы, а я умнее его.

Кроме того, он уважает меня, потому что я всегда его побеждаю, и разговор со мною полон интереса для человека, ржавеющего в России, но достаточно образованного для того, чтобы оценить познания других.

Я напомнила ему о моём желании видеть полтавское общество, но по его ответам я видела, что он не хочет мне показывать людей, среди которых он блистает. Но когда я сказала, что желаю этого непременно, он ответил, что желание моё будет исполнено, и вместе с княгиней принялся составлять список дам, к которым нужно поехать.

— А m-me М., вы с ней знакомы? — спросила я.

— Да, но я не езжу к ней; она живет очень уединённо.

— Но мне нужно будет поехать к ней с вами; она знала меня ребёнком, она дружна с maman и, когда она меня знала, я производила невыгодное впечатление в физическом отношении. Я бы желала изгладить это дурное впечатление.

— Хорошо, поедем. Но я на твоём месте не поехал бы.

— Почему?

— Потому... гм... что может подумать...

— Что?

— Разные вещи.

— Нет, скажите: я люблю, когда говорят прямо, и намёки меня раздражают.

— Она подумает, что ты имеешь виды... Она подумает, что ты желаешь, чтобы её сын сделал тебе предложение.

— Гриц М.! О, нет, папа, она этого не подумает. М. — прекрасный молодой человек, друг детства, которого я очень люблю, но выйти за него замуж! Нет, папа, не такого мужа я желаю. Будьте покойны.

Кардинал умирает.

Ничтожный человек (я говорю о племяннике)! За обедом говорили о храбрости, и я сказала замечательно верную вещь: тот, кто боится и идёт навстречу опасности, более храбрый, чем тот, кто не боится — чем больше страх, тем больше заслуга.