Ежедневник за 10 октября: дневники, записные книжки…

10 октября: «Скажите, любезнейший Александр Сергеевич, что делает наш почтенный г. Белкин?» (Владимир Одоевский).

По старому стилю сегодня 27 сентября.

Всемирный день психического здоровья отмечается ежегодно с 1992 года.

Савватий Соловецкий. Савватий Пчельник, Савватий Пчеловод.

Последний день пчелиной девятины. Зосим и Савва — покровители пчёл — печеньем на меду домочадцев потчуют. На Савватия заканчивается уборка ульев в омшаники. Уносит пчелиная матка ключики от лета в далёкие тёплые края. Про неё говорят: «Не девка, не вдова, не мужняя жена. Детей водит и людей питает».

________

10 октября 1825 года (по ст. стилю 28 сентября).

Москва. Выходит в свет книга «Калужские вечера, или Отрывки сочинений и переводов в стихах и в прозе военных литераторов», составленная генералом А. Писаревым во время квартирования 2-й Гренадерской дивизии в г. Калуге (1817—1821 гг.). Издание комиссионеров имп. Московского университета: Ширяева (Москва) и Смирдина (Пб.). Цензор Иван Снегирёв. Москва, 22 янв. 1825 г. «…Общество офицеров согласилось в продолжение долгих зимних вечеров собираться между собой и читать некоторые свои произведения по части словесности… без притязаний на право литераторов — единственно — для своей забавы и на досуге от должности по службе. Собрание таковых произведений как бы отчёт». В сборнике помещено стихотворение Н. Цибульского «Мысли против ложной свободы». Не называя имени Пушкина, автор обвиняет его:

Не ты ль во цвете ранних лет,
Презрев обычай, наши нравы,
Клятвопреступный дал обет
Изгнать желанье прочной славы?

…

Когда он церкви верный сын,
Царя защитник и отчизны,
Тогда не слышит укоризны,
Что он мятежный гражданин!

________

Владимир Одоевский. Письмо Александру Пушкину. 10 октября 1833 года (по ст. стилю 28 сентября).

Скажите, любезнейший Александр Сергеевич, что делает наш почтенный г. Белкин? Его сотрудники Гомозейко и Рудый Панек*, по странному стечению обстоятельств, описали: первый гостиную, второй – чердак; нельзя ли г. Белкину взять на свою ответственность – погреб? Тогда бы вышел весь дом в три этажа, и можно было бы к Тройчатке сделать картинку, представляющую разрез дома в 3 этажа с различными в каждом сценами. Рудый Панек даже предлагал самый альманах назвать таким образом: Тройчатка, или Альманах в три этажа, соч. и проч. – Что на это всё скажет г. Белкин? Его решение нужно бы знать немедленно, ибо заказывать картинку должно теперь, иначе она не поспеет, и Тройчатка не выйдет к новому году, что кажется необходимым. А что сам Александр Сергеевич?

• Гомозейко и Рудый Панек (Панько) — Одоевский и Гоголь. «Чердак» описан Гоголем в «Невском проспекте» и «Портрете». Из повестей В. Одоевского имеется в виду, вероятно, «Княжна Мими».

________

Софья Андреевна Толстая. Дневник. 10 октября 1917 года (по ст. стилю 27 сентября).

Остались мы, старики, одни. Лев Ник. поехал один верхом по шоссе, я за ним в кабриолете. Он, видимо, нарочно, постоянно оглядываясь, ехал всё дальше и дальше, ожидая, что я наконец озябну (я плохо оделась) и вернусь. Но я не вернулась, простудилась, получила потом насморк, но до дому доехала с ним. Мы сделали тогда 17 вёрст, и он проспал до 7 ½ часов, и обедали в 8 ч.

Вечером Лев Ник. играл в шахматы с Хирьяковым, был сонлив, вял, и расстроился у него желудок. Очевидно, эта верховая езда в холод и страшный ветер дурно повлияла на него.

Несмотря на неприятности, я много занималась изданием и корректурами.

________

Лев Толстой. Дневник. 10 октября 1917 года (по ст. стилю 27 сентября).

С утра проводил Сашу, — она уехала совсем в Телят[инки]. Гулял, записал прибавление к письму Грота. Дома книжки и письма. Больше ничего. Ездил верхом к Туле. Здоровье хорошо. Держусь. Кое-что записать. Был Хирьяков. Послал книжки Горбунову и письмо Аншиной в газеты.

________

Иван Бунин. Дневник. 10 октября 1917 года (по ст. стилю 27 сентября).

Абакумов: нет, жизнь при прежнем правительстве — куда красней была! Теперь в... нельзя — того гляди — голова слетит.

День несколько раз изменялся. С утра было холодно. Всё вспоминаю противный разговор на мельнице — Л<нрзб.>, придирающийся к винокуру, к монопольщику, лгавший, что его мальчишку бросил австриец в окно завода, грозивший "убить" — теперь это слово очень просто! — солдат Алёшка...

Ездил с Колей кататься. Лес всё рубят.

________

10 октября 1926 года. Осип Мандельштам пишет из Ленинграда жене: «Захожу в магазинчик купить носки — и хлоп! — ГПУ ищет там контрабанду. Меня продержали 3 часа и даже вывернули мои карманушки, где была по обыкновению всякая дрянь».

________

Елена Булгакова. Дневник. 10 октября 1933 года.

Вечером у нас: Ахматова, Вересаев, Оля с Калужским, Патя Попов с Анной Ильиничной. Чтение романа. Ахматова весь вечер молчала.

В. Е. Ардов в своих воспоминаниях («Мой сосед» // Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 1988, и др. изд.) рассказывает, что с Анной Андреевной Ахматовой Булгаков познакомился в 1933 г., в Ленинграде, на обеде у Николая Радлова. В фототеке Государственного литературного музея есть документ, связывающий его имя с именем А. А. Ахматовой ранее. Это афиша большого литературно-художественного вечера в Большом зале филармонии в Ленинграде 10 мая 1926 г. Имена выступающих даны в алфавитном порядке: Ахматова, Булгаков, Замятин, Зощенко… и т. д. Рядом с именем Булгакова (и только рядом с именем Булгакова) допечатано петитом — слева: «прибывший из Москвы» и справа: «автор сборника "Дьяволиада" и романа "Белая гвардия"».

К Викентию Викентьевичу Вересаеву (1867–1945), писателю старшего поколения, Булгаков с молодых лет относился с огромным уважением.

Связь замысла своих «Записок юного врача» (1921–1926) с вересаевскими «Записками врача» (1901) подчеркнул заглавием. Познакомились они в 1924 или 1925 г. Вересаев очень высоко ценил талант Булгакова. Писал А. М. Горькому: «Обратили Вы внимание на М. Булгакова в "Недрах"? Я от него жду очень многого, если не погибнет он от нищеты и невозможности печататься» (30 июня 1925 г.). И Булгакову: «Михаил Афанасьевич! Когда Вам будет приходиться туго, обращайтесь ко мне. Я бы так хотел, чтобы Вы это делали так же просто, как я это предлагаю! Поймите, — я это делаю вовсе не лично для Вас, — а желая оберечь хоть немного крупную художественную силу, которой Вы являетесь носителем» (28 сентября 1925 г.).

В 1929 г., когда все пьесы Булгакова были сняты со сцены, в доме не было ни гроша, а театры требовали возвращения авансов, Вересаев, без всяких просьб со стороны Булгакова, пришел и вручил ему в долг большую сумму денег. «И ушел, даже не выслушав слов благодарности». (См. запись рассказа Е. С. Булгаковой в кн.: Лесс А. Непрочитанные страницы. М., 1956. С. 254.)

Как и П. С. Попов, В. В. Вересаев — адресат целого блока «больших писем» Булгакова, представлявших собою не просто письма большого размера, но письма-жанр, письма-исповедь, момент художественного самораскрытия писателя.

________

10 октября 1960 года. Александр Твардовский пишет в ЦК КПСС письмо о необходимости издать хоть небольшие однотомники Гумилёва, Цветаевой, Мандельштама, Пастернака, Ходасевича — поэтов, составляющих славу отечественной литературы, которые при советской власти издавались чрезвычайно мало или не издавались вообще.

________

10 октября 1970 года. Председатель КГБ Юрий Андропов докладывает в ЦК КПСС о высказываниях советской интеллигенции по вопросу о присуждении Александру Солженицыну Нобелевской премии: «Характерны такие высказывания. Учёный секретарь Института мировой литературы им. А.М. Горького А. Ушаков: "Солженицын как политик от литературы добился всего: публикации, известности, признания. Теперь он даже может умереть. Что касается самого Солженицына, то это враг. Я лично не могу себя убедить, что в своё время он случайно попал в лагерь, откуда его не надо было выпускать". Композитор Л. Афанасьев: "В последнее время Солженицын стал на антисоветский путь, пишет про нашу действительность хуже, чем фашистские писаки. Вот за это ему и присвоили Нобелевскую премию"».

________

10 октября 1970 года. В газете «Вечерний Ленинград» печатают статью «Два лица Льва Друскина», подписанную шестью членами бюро секции поэзии Ленинградской организации Союза писателей РСФСР: «Один Друскин публиковал в наших журналах патриотические стихотворения, а другой писал "книгу", претенциозно озаглавленную "Как перед богом", на каждой странице которой — гнусные измышления о нашем государстве, о советской литературе, о многих ленинградских писателях… Наше общество гуманно. Хотя действия Друскина попадают под определенные статьи уголовного кодекса, решено было, учитывая его инвалидность, не привлекать его к уголовной ответственности». Это дело уникально даже на фоне беззаконий тех лет. С детства прикованный к постели, парализованный Друскин много лет вёл дневник. В нём были главы сугубо личные, в том числе и строки, содержавшие нелицеприятные характеристики тогдашних литературных чиновников. Сотрудники КГБ устроили обыск у Друскина, изъяли дневник и показали соответствующие страницы тем, кто на них фигурировал. «Инженеры человеческих душ» прочли чужой дневник, обиделись и исключили автора из членов Союза писателей. В итоге 59-летний Друскин в декабре этого же года будет вынужден эмигрировать в Германию. В 1990 его не станет.

________

Юрий Нагибин. Дневник. 10 октября 1970 года.

Сегодня на «скорой помощи» увезли Якова Семёновича. Неделю он лежал с адскими болями в шее. Думали радикулит, но вызванный из Москвы врач делал таинственное и значительное лицо.

«Скорая помощь», светлая новенькая «Волга», стояла в саду под самыми моими окнами. Она казалась удивительно странной в такой близости от дома, среди осенних деревьев. Когда Я. С. внесли в машину, он сказал спокойным, глубоким голосом:

– Ну, пока до свиданья, а там видно будет.

В этом была такая высота достоинства, что у меня дух захватило, — се Человек!

Неужели всё так и кончается? Так буднично, заурядно, словно бы между прочим? И почему все уверены в худшем, а мой тончайший инстинкт, мой аппарат предчувствия молчит? Или он выключился для самозащиты? Неведомо для себя самого я так спасаюсь от ужаса, боли, отчаяния?…

________

Юрий Нагибин. Дневник. 10 октября 1978 года.

Вчера в полдень умер Антокольский. Он давно уже был очень плох: мозговые явления, чудовищная эмфизема, пробитое инфарктом, изношенное сердце, бездействующий желудок — в нём не оставалось ни одной здоровой точки. Но он знал часы просвета, что-то читал, даже какую-то работу делал — разбирал рукописи и т. п. Само умирание не было особенно долгим, но мучительным. Началось с того, что он упал с кресла, ушиб голову и потерял сознание. Ночью он снова упал, вернее, выметнулся из кровати и опять ушиб голову. И тут начались чудовищные боли в суставах. Он не мог найти такого положения, чтобы хоть сколько-то ослабить боль. К тому же он задыхался и у него раскалывался череп. Он якобы натёр себе какую-то железку, и это отдавалось в голове. Он умолял врачей дать ему болеутоляющее или сильное снотворное, но те опасались, что это повредит его драгоценному здоровью. «Зачем вы мучаете несчастного старика? Как вам не совестно?» — кричал Павел Григорьевич. Но те хранили верность «врачебной этике». Время от времени забытье освобождало его от адских мук, затем всё начиналось сначала. Толя Миндлин был у него накануне исхода и говорит, что смотреть на Павла Григорьевича было невыносимо, а Толя человек крепкий. Под байковым одеялом не было плоти, лицо, обтянутое пергаментной кожей, усохло в детский кулачок. Он давно уже ничего не ел: глоток чая, чуточку потёртого яблока. Примерно за неделю до этого Толя читал Павлу Григорьевичу свои записки о Володиной гибели. Павла Григорьевича давно уже перестало трогать всё, связанное с убитым сыном. Он сам сказал об этом Толе с лёгким и не смущённым удивлением. Видимо, поэтому Толя счёл уместным угостить умирающего таким развлекательным чтивом. С холодной ухватчивостью Павел Григорьевич заметил неудачную фразу: «Разрывная пуля разорвалась во рту». Толя рассказывал, что Наташа — Кипса, старшая дочь Павла Григорьевича и наша приятельница с довоенных коктебельских времен, поражала всех своей выдержкой и толковой распорядительностью у тела отца, но, увидев Толю, отбросила палки-костыли, упала ему на грудь и разрыдалась.

Вот и ушел последний из «Четвёрки», что так радостно соединилась в дружбе четверть века назад, когда на смену московской пришла «дачная» жизнь. Я помню, как радовалась Зоя Николаевна, что у всех «такие красивые дома», и как иронизировала над этим мама, считавшая, что красивый дом только у нас. Дружба стариков была настоящей, они любили друг друга.

Антокольский не дотянул трёх месяцев до возраста Якова Семёновича*. Вот что значат злоупотребления: табак, водка, бабы, суета. Работа тоже укорачивает век, когда она взахлёб. А Павел Григорьевич всё делал на пределе. А если серьёзно: он прожил на редкость счастливую жизнь: без тюрьмы, без сумы, в известности, пришедшей рано, в единодушном признании (с одной маленькой осечкой в период «космополитизма»), во всеобщей любви; из двух несчастий, выпавших ему на долю: гибель сына и смерть Зои — он извлёк свои лучшие стихи, позволившие ему быстро успокоиться. Поверхностный, талантливый, ничем всерьёз не омрачённый, послушный властям без малейшего насилия над своей сутью, с жадным вкусом к жизни, людям, книгам, неразборчивый и отходчивый, он являл собой в наше мрачное и тягостное время некое праздничное чудо. К его детской постельке явились все феи — в полном составе.

Оказывается, за это время как-то незаметно умер бывший теннисист и многолетний узник Правдин, побив рекорды долголетия. Люди, проведшие много лет в узилище, как правило, долго живут. Выключенность из житейской нервотрёпки укрепляет организм и делает его маловосприимчивым к мышьей суете жизни, что возвращается вместе со свободой. Уходят последние красивые люди, остаётся та нежить, что искушала св. Антония на знаменитом полотне Босха.

________

Михаил Лермонтов

СЕНТЯБРЯ 28

Опять, опять я видел взор твой милый,
Я говорил с тобой.
И мне былое, взятое могилой,
Напомнил голос твой.
К чему? — другой лобзает эти очи
И руку жмёт твою.
Другому голос твой во мраке ночи
Твердит: люблю! люблю!

Откройся мне: ужели непритворны
Лобзания твои?
Они правам супружества покорны,
Но не правам любви;
Он для тебя не создан; ты родилась
Для пламенных страстей.
Отдав ему себя, ты не спросилась
У совести своей.

Он чувствовал ли трепет потаённый
В присутствии твоём;
Умел ли презирать он мир презренный,
Чтоб мыслить об одном;
Встречал ли он с молчаньем и слезами
Привет холодный твой,
И лучшими ль он жертвовал годами
Мгновениям с тобой?

Нет! я уверен, твоего блаженства
Не может сделать тот,
Кто красоты наружной совершенства
Одни в тебе найдет.
Так! ты его не любишь... тайной властью
Прикована ты вновь
К душе печальной, незнакомой счастью,
Но нежной, как любовь.

10 октября 1831 года (по ст. стилю 28 сентября).