Ежедневник за 16 октября: дневники, записные книжки…
16 октября: «Вчера (или позавчера, не помню) было созвано собрание актёров с Судаковым и Станиславским. М. А. не пошёл. Ему рассказывали потом, что Илья разразился укоризнами по поводу того, что актёры раньше времени съедают закуску, которую подают в "Мёртвых душах"» (Елена Булгакова).
По старому стилю сегодня 3 октября.
Денис Позимний
Затянуло лето в мокрицу осень, в зиму схоронило. День короче, ночь длиннее — что в этом особенного? А чувство невезения и уныния, которые только наблюдали за тобой в летнюю пору, теперь вытрясает душу шиворот-навыворот. С сегодняшнего дня, по народному поверью, — осенняя лихоманка. Да не то болезнь — шабаш нечистой силы. Лютуют осенние лиходеи, шатаются промеж света, мучаются сами и людей мучат. Осенние лихорадки — ломиха, огниха, трясовница, желтяница, бессонница — крадутся сквозняком под дверь, под одежду холодком скребутся, соринкой норовят залететь в глаза. По городу пылью метут, за городом в сумерках ветром лицо ощиплют.
Коль осиновую кору при себе носить, так покружат возле тебя лиходеи и не тронут. Или осиновый сучок срезать да в карман положить. Голова болит — к голове прикладывать осиновую кору, ноги болят — в ноги кладут полено.
«Денис — лихого гласа берегись».
________
16 октября 1829 года (по ст. стилю 4 октября).
Александр Пушкин пишет стихотворение:
Дорожные жалобы
Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть господь судил,
На каменьях под копытом,
На горе под колесом,
Иль во рву, водой размытом,
Под разобранным мостом.
Иль чума меня подцепит,
Иль мороз окостенит,
Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.
Иль в лесу под нож злодею
Попадуся в стороне,
Иль со скуки околею
Где-нибудь в карантине.
Долго ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной
Трюфли Яра поминать?
То ли дело быть на месте,
По Мясницкой разъезжать,
О деревне, о невесте
На досуге помышлять!
То ли дело рюмка рома,
Ночью сон, поутру чай;
То ли дело, братцы, дома!..
Ну, пошёл же, погоняй!..
________
16 октября 1835 года (по ст. стилю 4 октября).
Голубово по соседству с Михайловским. Евпраксия Николаевна Вревская пишет Алексею Николаевичу Вульфу [автору примечательных заметок «Дневники 1827—1842 годов»]: «Поэт <Пушкин> по приезде сюда был очень весел, хохотал и кричал по-прежнему, но теперь, кажется, впал опять в хандру. Он ждал Сашиньку <А. И. Беклешову> с нетерпением, надеясь, кажется, что пылкость её чувств и отсутствие её мужа разогреют его состаревшие физические и моральные силы».
________
Владимир Одоевский. Дневник. 16 октября 1866 года (по ст. стилю 4 октября).
Писал к Ушакову, книгопродавцу и сочинителю драмы «Страшен сон, да милостив Бог» — пошлю завтра. Я писал к Ушакову, что его пиеса — доброе дело, но что она невозможна на сцене — её развязка 4 апреля. Мысль верная, ибо действительно злодейское покушение, не только преступное, но и нелепое во всех смыслах, образумило так называемых нигилистов, которых настоящее имя: польская шляхта, — но такая развязка так же невозможна, как невозможно, напр., вывести священника в облачении, причащающего или читающего отходную, — хотя, разумеется, такою сценою можно бы произвести драматический эффект.
________
Мария Башкирцева. Дневник. 16 октября 1877 года.
После полудня был Робер-Флери и отнёсся ко мне с особенным вниманием.
Я, по обыкновению, весь день провела в мастерской, от девяти часов до половины первого. Я ещё не могу достигнуть того, чтобы приходить ровно в восемь.
В полдень я уезжаю, завтракаю и возвращаюсь к двадцати минутам второго и остаюсь до пяти, а вечером от восьми до девяти. Таким образом, у меня уходит на это девять часов в сутки.
Это меня нисколько не утомляет; если бы физически было возможно работать больше, я стала бы работать больше. Есть люди, которые называют это работой. Уверяю вас, что для меня это игра, я говорю это без всякого кокетства.
Девять часов — это так мало, а я не могу работать даже столько каждый день, потому что от Champs-Élysées до улицы Вивьен очень далеко, потому что часто никто не хочет ехать со мной вечером, потому что из-за этого я возвращаюсь в половине одиннадцатого, пока я засну — уже полночь, и на другой день я теряю час. Впрочем, если ездить правильно от восьми до двенадцати, и от часа до пяти, то у меня будет восемь часов.
Зимою в четыре часа будет уже темно; ну что же, тогда я непременно буду приезжать по вечерам.
У нас всегда по утрам бывает карета, а на остальной день — ландо.
Видите ли, дело в том, что в один год надо сделать работу трёх лет. И так как я подвигаюсь очень быстро, эти три года, заключённые в один, составят собою по меньшей мере шесть лет для обыкновенных способностей.
Я рассуждаю, как дураки, которые говорят: «Что другая сделала бы в два года, то я сделаю в шесть месяцев». Нет ничего более несправедливого.
Дело не в скорости. Тогда только пришлось бы употребить побольше времени. Конечно, терпением можно добиться известных результатов. Но того, что я смогу сделать через два года, датчанка никогда не сделает. Когда я начинаю исправлять людские заблуждения, я путаюсь и раздражаюсь, потому что никогда не успеваю кончить начатую фразу.
Словом, если бы я начала три года тому назад, то теперь могла бы удовольствоваться шестью часами в день, но теперь мне надо девять, десять, двенадцать, ну, одним словом, сколько только возможно. Разумеется, даже начав три года тому назад, надо было бы работать сколько возможно больше, но в конце концов, что прошло… довольно!
Гордиджани говорил мне, что он работал по двенадцать часов в сутки.
Возьмём от двадцати четырёх часов семь часов на сон, два часа на то, чтобы раздеться, помолиться, несколько раз вымыть руки, одеться, причесаться, одним словом, всё такое, два часа на то, чтобы есть и отдыхать немного — это составит одиннадцать часов.
Итак, значит, это правда, ибо остаётся тринадцать часов.
Да, но у меня проезды отнимают час с четвертью.
Ну да, я теряю около трёх часов. Когда я буду работать дома, я уже не буду их терять. Притом… притом, если видеться с людьми, бывать на прогулках, в театре?
Мы постараемся избежать всего этого, так как в той степени, в какой я могу всем этим пользоваться, это только скучно.
________
Софья Андреевна Толстая. Дневник. 16 октября 1910 года (по ст. стилю 3 октября).
Утром Лев Ник. гулял, потом недолго ездил верхом, весь окоченел, ноги застыли, и, чувствуя себя ослабевшим, он даже не снял холодных сапог, повалился на постель и заснул. Он долго не приходил к обеду, я обеспокоилась и пошла к нему. Он как-то бессмысленно смотрел, беспрестанно брал часы и справлялся, который час, поминая об обеде, но тотчас же впадал в забытье. Потом, к ужасу моему, он стал заговариваться, и вскоре началось что-то ужасное! Судороги в лице, полная бессознательность, бред, бессмысленные слова и страшные судороги в ногах. Двое и трое мужчин не могли удержать ног, так их дёргало. Я, благодаря Бога, не растерялась; со страшной быстротой налила мешки и бутылки горячей водой, положила на икры горчичники, мочила голову одеколоном, Таня давала нюхать соли; обложили всё ещё ледяные ноги горячим; принесла я ром и кофе, дали ему выпить, — но припадки продолжались, и судороги повторились пять раз. Когда, обняв дёргающиеся ноги моего мужа, я почувствовала то крайнее отчаяние при мысли потерять его, — раскаяние, угрызения совести, безумная любовь и молитва со страшной силой охватили всё моё существо. Всё, всё для него — лишь бы остался хоть на этот раз жив и поправился бы, чтоб в душе моей не осталось угрызения совести за все те беспокойства и волнения, которые я ему доставила своей нервностью и своими болезненными тревогами.
Принесла я и тот образок, которым когда-то благословила своего Лёвочку на войну тётенька Татьяна Александровна, и привязала его к кровати Льва Николаевича. Ночью он пришёл в себя, но решительно ничего не помнил, что с ним было. Голова и члены болели, температура была сначала 37 и 7, а потом постепенно падала до 36 и 7.
Всю ночь просидела возле своего больного на стуле и молилась о нём. Он спал недурно, изредка стонал, но судороги прекратились. Приехала в ночь дочь Таня Сухотина.
________
Лев Толстой. Дневник. 16 октября 1910 года (по ст. стилю 3 октября).
Вчера не дописал вечера. Хорошо говорил с Сер[ёжей] и Бир[юковым] о болезни Сони. Потом прекрасно играл Гольд[енвейзер], и с ним хорошо поговорили. Тани не дождался, поздно заснул. — Сегодня ночью, странное дело, упорно видел скверные сны. Проснулся рано, погулял по хорошей погоде, приехала Саша. С ней хорошо. Писать не хочется.
Записать:
1) Я себе много раз говорил, что при встрече, при общении со всяким человеком надо вспоминать то, что перед тобой стои́т проявление высшего духовного начала, и соответственно этому воспоминанию обойтись с ним. Вспомнить? — значит сознать себя, т. е. вызвать в себе Бога. А если вызвал, и уже не ты будешь обходиться с этим человеком, а Бог в тебе, то всё будет хорошо.
2) Музыка, как и всякое искусство, но особенно музыка, вызывает желание того, чтобы все, как можно больше людей, участвовали в испытываемом наслаждении. Ничто сильнее этого не показывает истинного значения искусства: переносишься в других, хочется чувствовать через них.
3) Венера Милосская, красота женского тела. Всё вздор — похоть, облечённая в форму так назыв[аемого] искусства. (Нехорошо).
4) Забыл что…
________
Иван Бунин. Дневник. 16 октября 1917 года (по ст. стилю 3 октября).
Вчера в три часа с Колей в Осиновые Дворы. Скородное издали — какой-то рыже-бурый медведь. Ехали через Ремерский лес. Дубки все бронзовые. Сквозь него изумительный пруд, в одном месте в зеркало льётся отражение совершенно золотое какого-то склонённого деревца. Караулка, собачонка так зла, что вся шерсть дыбом, — знакомая; выскочил тот старик, радостно-шальной, торопливый, бестолковый, что видел в Скородном. Фёдор Митрофаныч, конечно, солгал, что у Ваньки отняли ружья, был скандал, он стрелял уток барских на пруду возле этой караулки, но не отняли. «Как ты попал сюда?» — «Позвольте, сейчас…» Страшно-радостно и таинственно: «Поросёнка пошёл куплять, у Борис Борисыча… Борис Борисыч отвечает…» (вместо «говорит» и очень часто некстати: хотя). Были в Польском (деревушке). Два совершенно синих пруда — сзади нас, как въезжали на гору — предвечернее солнце. Поразили живописность и уединение Логофетовой усадьбы. Сад, да и ближе деревья — главное рыже-бронзовое, бронзовое. Наше родовое. Охватила мысль купить. Стёкла горят серебряной слюдой, луч<езарными> звездами в доме, издали. В Осиновых Дворах два мужика: один рыжий, нос картошкой, ласково-лучистый, профессор, другой — поразил: IV в., Борис Годунов, крупность носа, губ, толстых ноздрей, профиль почти грозно-грубый, чёрные грубые волосы под шапкой смешаны с серебром. Должно быть, древние люди, правда, не те были. Какое ничтожество и мелкость черт у ребят молодых! Говорили эти мужики, что они про новый строй смутно знают. Да и откуда? Всю жизнь видели только Осиновые Дворы! И не может интересов<аться> другим и своим государством. Как возможно народоправство, если нет знания своего государства, ощущения его — русской земли, а не своей только десятины!
Шесть часов вечера. Сейчас выходил. Как хорошо. Осеннее пальто как раз впору. Приятный холодок по рукам. Какое счастье дышать этим сладким прохладным ветром, ровно тянущим с юга вот уже много дней, идти по сухой земле, смотреть на сад, на дерево, ещё оставшееся в коричневатой листве, краснеющей не то от зари (хотя заря почти бесцветна), не то своей краской. Вся аллея засыпана краснеющей, сухой, сморщенной листвой, чем-то сладко пахнущей. Как нов вид на сквозной сад, сквозь который за долиной воздух чуть з<е>леноват, и заря наполняет весь сад розоватым светом. Почти всё голо, почти все клёны на валу и аллея и т. д., лишь яблони <в> золотисто-бронзоватой мелкой мёртвой листве.
Правительство «твёрдо решило подавить погромы». Смешно! Уговорами? Нет, это не ему сделать! «Они и министры-то немного почище нас!» Вчера в полдень разговор с солдатом Алексеем — бешено против Корнилова, во всем виноваты начальники, «мы большевики, пролетариат, на нас не обращают внимания, а вон немцы…». Младенцы, полуживотная тьма!
Нынче хорошее настроение, написал два стихотворения <нрзб.>.
Гулял в Колонтаевку, послал утром книгу Белевскому (последний том «Нивы» в переплёте).
Нет никого материальней нашего народа. Все сады срубят. Даже едя и пья, не преследуют вкуса — лишь бы нажраться. Бабы готовят еду с раздражением. А как, в сущности, не терпят власти, принуждения! Попробуй-ка введи обязательное обучение! С револьвером у виска надо ими править. А как пользуются всяким стихийным бедствием, когда всё сходит с рук, — сейчас убивать докторов (холерные бунты), хотя не настолько идиоты, чтобы вполне верить, что отравляют колодцы. Злой народ! Участвовать в общественной жизни, в управлении государством — не могут, не хотят за всю историю.
Прогулка в Колонтаевку была дивна: какая сине-тёмная зелень пихт непожелтевших! (Есть ещё такие, хотя большинство все дорожки усыпали своими волосами.) Шли дорожкой — впереди берёзы, их стволы, дальше трубы тонкие пихт, серая тьма и сквозь это — сине-каменное небо (солнце было сзади нас, четвёртый час). Бёклин поймал новое, дивное. А как качаются эти тонкие трубы в острых сучках на стволах! Как плавно, плавно и все в разные стороны!
Возле бахтеяровского омёта сквозь голый сад видна уже церковь. Как ново после лета!
Интеллигенция не знала народа. Молодёжь Эрфуртскую программу учила!
________
Франц Кафка. Дневник. 16 октября 1921 года.
Беда беспрерывных начал, никакого заблуждения относительно того, что всё — лишь начало, и даже ещё не начало, — глупость окружающих, которым это неведомо и которые, к примеру, играют в футбол в надежде когда-нибудь наконец «преуспеть», собственная глупость, которую погребаешь в себе самом, как в гробу, глупость окружающих, думающих, что перед ними настоящий гроб, то есть гроб, который можно перевезти с места на место, открыть, разломать, поменять на другой.
Среди молодых женщин в парке. Зависти нет. У меня достаточно фантазии, чтобы разделять их счастье, достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что я слишком слаб для такого счастья, достаточно глупости, чтобы верить, будто осознаю своё и их положение. Нет, глупости недостаточно, осталась маленькая щель, ветер дует в неё и мешает полноте резонанса.
Проникнись я желанием стать легкоатлетом, это было бы, вероятно, то же самое, как если бы я пожелал попасть на небо и там имел возможность пребывать в таком же отчаянии, как здесь.
Какой бы жалкой ни была моя первооснова, пусть даже «при равных условиях» (в особенности если учесть слабость воли), даже если она самая жалкая на земле, я всё же должен, хотя бы в своём духе, пытаться достичь наилучшего; говорить же: я в силах достичь лишь одного и потому это одно и есть наилучшее, а оно есть отчаяние, — говорить так — значит прибегать к пустой софистике.
________
Елена Булгакова. Дневник. 16 октября 1934 года.
День начался как обычно — проводила М. А. в Театр. Потом зашла за ним. Он сегодня не гримировался, как другие, потому что не готовы наклейки для него.
На репетиции он узнал, что сегодня, в первый раз после длительного перерыва, репетировали «Мольера», сцену в соборе.
Говорит, что принял это известие равнодушно. Не верит, что пьеса выйдет когда-нибудь.
Несколько дней назад у Станиславского было совещание по поводу «Мольера». У М. А. осталось самое безотрадное впечатление. Смотрели макеты. Старик недоволен ульяновской работой, а Ульянов тяжко болен — лежит. Решили, что будут подправлять под его диктовку кое-что — Гремиславский и его помощница Елена Давыдовна. Актёров из «Мольера» рвут, хотят забрать и последнее, что дали в пьесу. (Когда М. А. огорчался, что дают слабых актёров, К. С. его утешал, говоря, что «Вот и хороший купец, когда ягоду продаёт, сверху положит крупную на лоток, а сам старается подсунуть из-под низа гнилую покупателю…»).
Тем не менее постановили репетиции начинать, как только выпустят «Пиквика».
Самое странное, говорит М. А., что Станиславский хотел на роль кардинала назначить Ершова — из-за его внешности, роста.
Вчера (или позавчера, не помню) было созвано собрание актёров с Судаковым и Станиславским. М. А. не пошёл. Ему рассказывали потом, что Илья разразился укоризнами по поводу того, что актёры раньше времени съедают закуску, которую подают в «Мёртвых душах»…
— Если бы это был ещё восемнадцатый год, тогда!..
Тут попросила слова выжившая из ума Халютина и произнесла следующее:
— Да как же им не есть, когда они голодные!
— Никаких голодных сейчас нет! Но если даже актёры и голодные, то нельзя же реквизит есть!
К вечеру звонок Катинова, приглашает вместе с ним и Загорским М. А. ехать к Дикому на совещание по поводу «Ревизора». М. А. отказался по нездоровью. Тогда звонок Дикого — он тоже нездоров. Поладили на том, что встретятся, когда выздоровеют.
А приедут к нам сегодня Загорский и Катинов. Вот и жду их.
Ночью.
Они были: Загорский, Катинов и третий, неизвестный, отрекомендовавшийся: Абрам Львович… (фамилию не расслышали), — маленький военный с красными петлицами и с револьвером. М. А. читал черновик (первый) «Ревизора». За ужином критиковали. Загорский и Абрам Львович говорили, что действие надо вынести больше за пределы павильона и сократить словесную часть. Катинов произнес речь, наполненную цитатами, но абсолютно беспредметную. Угощала их рябиновой водкой, икрой, яичницей, закусками.
________
Михаил Пришвин. Дневник. 16 октября 1937 года.
В понятие добра и вообще всего хорошего входит и достижение его, т. е. что добра достигнутого нет, а каждый раз надо его достигать. Точно так же и слава человека существует как сияние движения героя к великой цели: «Герой!» — кричит народ, и это всё. Не может быть «положения» героя, и нам теперь всегда неловко читать статью, которая подписана: герой Сов. Союза такой-то.
Было видно даже и в полумраке рассвета, как на крышах московских рождался мороз и потом как яснело и яснело чистое небо, а на крышах белело, белело. И когда солнце стало всходить, каждый московский дом вплоть до едва видных Воробьёвых гор вставал с белой косынкой на голове.
Ночью часа в три остаются горящими только фонари на улицах, дома кругом спят. Но отдельные огоньки в окнах кое-где всё-таки есть, я смотрю на них и думаю…
Думаю о бедном Андрюше и вспоминаю одного Загорского садовника-неудачника, человек влюблён в сады, но ничего у него не удаётся: сады его отчего-то сохнут, и сам он со своими садами высох, обтрепался. Однажды он чуть-чуть было не воскрес и явился ко мне даже прилично одетым. С сияющим лицом неудачник сказал мне, что нашёл себе по сердцу женщину и женится.
— Ну, — обрадованно сказал я, — теперь конец неудачам — теперь сады ваши больше не будут сохнуть.
До того было верное дело, что садовник меня даже на свадьбу позвал.
И вдруг через несколько дней снова является обтрёпанный и несчастный. Открылось, что невеста его была дочерью бывшего кулака и жениться нельзя: выгонят со службы. Так вот человек рассчитал, сообразил и единственный момент своего счастья пропустил. Андрюша, наоборот, не посмотрел на то, что отец его невесты троцкист, и женился. И теперь, уволенный за связь с троцкистом, сходит с ума: просился даже в лагери — и туда не берут. Но он правильно поступил, что женился, и если даже погибнет, — я бы выбрал скорее его положение, чем несчастного и благоразумного садовника.
«Так надо!» — у Андрюши, а не у садовника.
Возможен ли третий герой: такой, чтобы, взвесив утрату личного счастья и утрату идейного общего дела, отказался бы от личного счастья (напр., он строит узел канала и знает, что за такую женитьбу его выгонят…).
Ты, Андрюша, страдаешь всё-таки за то, что ты ни холоден, ни горяч, а тёпел, т. е. что ты ни рыба ни мясо.
Так что…
— если жалость направишь на «тёплое», то с ней попадёшь в геенну. Эта жалость православных и либералов к царским политикам и погубила государство и самих жалельщиков. Выход: герой или сверхчеловек…
У наших стариков из купцов, крестьян жалость была другого рода, напр., если он нищий, то его жалели, исходя из его положения как нищего: бедный, хороший нищий — и его жалели и ему подавали. Но не было вовсе той жалости именно как нищего, что вот мы богатые, а он нищий: нищий — это положение, и жалели человека внутри положения, но не распространяли жалость свою к самому положению.
Итак, существует два «так надо» — одно исполнение воли своего господина, другое — воли Божией (при господине-человеке личная воля уничтожается: тебе хочется, а против этого «так надо»; при господине Боге «так надо» есть то самое, что и самому хочется, т. к. и сам-то Бог заинтересован в личности и считает её необходимой для человека). Остаётся раскрыть, что же такое эта «воля Божия», как её рационализировать или, вернее, психологизировать.
Госуд. деятель существует, поскольку существует государство как необходимое зло, и такой деятель по самому существу его является злодеем, деспотом. Но Сутулый (чекист) значит… он должен 1) чуять высшее «так надо», 2) приводить «свои воли» к одной.
Значит, надо нарисовать волю Божию (Сутулого) и рядом, как смешанный сор, — разные своеволия (ни холоден, ни горяч).
Встретился Мандельштам с женой (конечно) и сказал, что не обижается <приписка: и не на кого обижаться: сами обидчики обижены>.
Вечер продремал в Загорске. Слушал рассказ о том, как Петя доехал на мотоцикле (15-го).
________
Андрей Тарковский. Дневник. 16 октября 1979 года.
Фридрих Г[оренштейн] рассказывал об Афанасии Тришкине — якобы очень интересном актёре, который снимался у армянского режиссера (Бабаян?) по его, Фридриха, сценарию.
Энн прочёл «Императорского безумца» и сказал, что этот сценарий никогда поставлен не будет. Но, кажется, он не прочь заплатить, если я откажусь переделать сценарий. Если это будет возможно, надо получить деньги и прекращать дело.
Приезжал Араик. Привёз из деревни чудовищный план реконструкции: баня-дача и новая дорога к дому. Они с ума сошли. А что думает Лариса?
Мосин рассказал, что Анджело Дженти сказал (Мосину) о том, что Тонино Гуэрра склоняет меня (Тарковского) остаться в Италии. Что это? Правда или сообщение об отношении ко мне? Намек на ситуацию? Что это значит? Подготовка к отказу выпустить в Италию?
Сегодня звонил Аркадий Стругацкий. У него тоже умерла мама (за две недели до смерти моей мамы). Был пьян. Придет в субботу в 4 часа.
Жизнь на вокзале (или на чемоданах) продолжается во всей своей неприглядности. Лариса в деревне больна, с температурой. Больше так жить просто невозможно.
У Ларисы в пакете было 2150 рублей.
- Анне Семёновне — 50 р. (из общих денег)
- И я — 25 р.
- Продукты — 25 р.
________
София Парнок
АЛКЕЕВЫ СТРОФЫ
И впрямь прекрасен, юноша стройный, ты:
Два синих солнца под бахромой ресниц,
И кудри тёмноструйным вихрем,
Лавра славней, нежный лик венчают.
Адонис сам предшественник юный мой!
Ты начал кубок, ныне вручённый мне, —
К устам любимой приникая,
Мыслью себя веселю печальной:
Не ты, о юный, расколдовал её.
Дивясь на пламень этих любовных уст,
О, первый, не твоё ревниво, —
Имя моё помянет любовник.
16 октября 1915 года (по ст. стилю 3 октября).