Ежедневник за 3 октября: дневники, записные книжки…
3 октября: «Едва ли и возможно пожилому человеку видеть тем же самым взглядом, как ребёнок» (Михаил Пришвин).
По старому стилю сегодня 20 сентября.
Евстафий (Астафий).
Астафьев день знаменит своими ветрами. По направлению веющего в этот день ветра судят о предстоящей погоде. Северный — к стуже, южный — к теплу, западный — к мокроте, восточный — к вёдру. Если ветер с юга — будет хороший урожай озимого хлеба на будущий год. Если на Астафья туман и тепло, летит белая длинная паутина — осень благополучная и снег скоро не выпадет.
Если шишки на ели растут низко — жди ранних морозов, высоко — к холодам в конце зимы.
«Ветряк дует всяк, дуют ветры-листобои».
Коли заговорили о ветрах, знать, Евстафий — покровитель мельников. Будет ему, чародею, в этот день праздник. А мельница — вроде как живое существо, что знает в стихиях толк. То отпугнёт запоздалого путника мерцающим огоньком в узких окошках, то привидится в дурном сне, предвещая лихие заботы. В метель мельница — что ведьма разгулялась: скрип, вой, ненарочные вздохи. Крылья мельницы ходят во времени пуще часов. А на солнце — словно крылатый змей, мечтающий разбушеваться. Не ходят дети играть на мельницу. А уж заночевать на ней — пережить свой страх и забыть себя на веки вечные.
________
3 октября 1828 года (по ст. стилю 21 сентября).
Александр Пушкин пишет стихотворение «К бюсту завоевателя» («Напрасно видишь тут ошибку...»), полемически направленное против официально-придворного мнения о скульптуре Торвальдсена (бюст Александра I), отвергавшего достоинства произведения.
Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин:
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.
________
Александр Никитенко. Дневник. 3 октября 1828 года (по ст. стилю 21 сентября).
Было совещание между нашим министром и управляющим министерством иностранных дел Сенявиным. Дело шло об устройстве восточного факультета при здешнем университете. Я присутствовал в качестве члена комитета, учреждённого по этому вопросу, и делопроизводителя.
Вот как у нас, между прочим, назначают людей на важные посты. Умер попечитель Дерптского учебного округа Крафштрем. На днях я застал министра в кабинете задумавшимся над адрес-календарём.
— Вот, — говорит он, — думаю, думаю и ума не приложу, кого назначить на место Крафштрема.
И при этом он прочёл вереницу имён, где, между прочим, упоминались: Дюгамель, Вронченко, фон Брадке.
— На ком же из них вы думаете остановиться? — спросил я.
— Право, не знаю. Не укажете ли вы кого?
— Вы в числе других назвали Брадке, — отвечал я. — Чего же лучше? Он уж был попечителем в Киеве. Это человек опытный, образованный и благородный.
— А что вы думаете? — сказал министр. — И в самом деле! Не написать ли ему и не попросить ли его заехать ко мне завтра?
Я знал, что написание письма может быть отложено до завтра. Завтра придёт Павел Иванович Гаевский и испортит дело своими вечными затруднениями, которых нетрудно найти всегда, когда захочешь.
— Не лучше ли, Авраам Сергеевич, — возразил я, — если делать, то делать сейчас же. Не угодно ли вам: я съезжу к Брадке и переговорю с ним от вашего имени?
— Прекрасно! Возьмите мой экипаж и поезжайте немедленно.
К сожалению, я не застал Брадке дома, но, возвратясь, постарался так настроить Авраама Сергеевича, что он тут же написал записку и послал к Брадке на дачу, где тот теперь живёт.
В настоящее время и государь уже согласился на его определение. Лица, достойные и способные к отправлению высших должностей, у нас так мало поставлены на вид, что определение на соответственное место одного из них является просто случайной находкой.
________
Мария Башкирцева. Дневник. 3 октября 1877 года.
Так как среда — счастливый день для меня и, кроме того, сегодня не четвёртое число, которое для меня всегда несчастливо, то я спешу начать сегодня как можно больше дел.
Я набросала у Жулиана карандашом эскиз головы en trois quarts (в три четверти), и, судя по его словам, он не ожидал, что выйдет так хорошо у начинающей. Я уехала рано, мне хотелось только начать сегодня. Мы поехали в Булонский лес; я сорвала пять дубовых листьев и отправилась к Дусэ, который в полчаса сделал мне прелестную голубую накидку на плечи. Но чего пожелать?.. Быть миллионершей? Чтобы вернулся мой голос? Получить Римскую премию, скрываясь под мужским именем? Выйти за Наполеона IV? Войти в высший свет? Я желаю скорого возвращения моего голоса.
________
Максимилиан Волошин. Дневник. 3 октября 1907 года (по ст. стилю 20 сентября).
Приехала Анна Рудольфовна. Вечером долгий разговор о Москве и литературных ненавистях: Брюсове, Эллисе, Белом.
Сила, давшая такой могучий упор таланту Брюсова, — его честолюбие. Его мучит желание быть признанным первым из русских поэтов. В этом его роман любви и зависти к Бальмонту. Теперь он считает Бальмонта побеждённым, но чует ещё более опасного противника в Вячеславе Иванове. Он не выступает сам борцом. Он хранит дружбу. Но в его руках его приверженцы — теперь Белый и Эллис, которых он растравляет, поджигает и спускает с цепи. Потом он говорит: «Я даю в своём журнале полную свободу высказывать свои мнения молодым безумцам».
Эллис — Кобылинский, бывший на моей памяти поклонником Каткова, потом Маркса, потом Озерова, Бодлера и теперь Брюсова, которого он считает русским воплощением Бодлера, был несколько раз у Анны Рудольфовны. Он искренен и страстен до конца. У него талантливый темперамент, но сам он в поэзии бездарен. Он бескорыстное и поэтому страшное — слепое, честное — орудие в руках Брюсова.
Мне хотелось бы написать о Брюсове макиавеллическую книгу: «Поэт». Апофеоз воли и честолюбия. Это характер и фигура, вылитые из бронзы итальянского Ренессанса.
Я ему удивляюсь и не возмущаюсь. Я любуюсь гибким совершенством и уверенностью его тигриных ударов и выпадов.
После многих лет я встретился с Эллисом в мае у Брюсова. Эллис читал свои переводы Бодлера, Брюсов давал ему указания. Переводы были очень плохи и бесцветны. Переводчик понимал и любил Бодлера, но совсем не чувствовал и не понимал ни русского языка, ни бодлеровского стиха.
Брюсов хвалил переводы, давал частные указания и искусно спрашивал моего мнения, предоставляя мне высказывать осуждение и порицания. Я это и делал, вполне понимая его игру, и он её почти не скрывал от меня.
Эллис нравится Анне Рудольфовне искренностью и неудержимостью. Он заговорил при Брюсове: почему Вячеслав Иванов так восторгается Городецким. Брюсов ответил ему: «Знаете, Лев Львович, нельзя быть таким наивным. Кто же не знает, в каких отношениях Вячеслав Иванов и Городецкий?»
Эллис не вполне поверил и спросил приехавшего Нувеля. Тот засмеялся ему в лицо: «Вы совсем наивное дитя, несмотря на ваш голый череп. Наша жизнь — моя, Кузмина, Дягилева, Вячеслава Иванова, Городецкого — достаточно известна всем в Петербурге».
Анна Рудольфовна рассказывает, что теперь ставится всем ультиматум: Москва или Петербург? Был разговор, чтобы поставить такой ультиматум и мне. Это до сих пор не сделано. Белый рассказывает, что Блок приезжал в Москву, каялся, мирился и отрекался от Вячеслава. Что под этими словами скрывается — трудно восстановить, но буквально я их не принимаю.
Белый страдает, что слова «бездна» и «тайна», произнесённые впервые им и омытые его слезами, теперь украдены у него.
«Чулков обокрал Мережковского, он его без штанов пустил» (то-то Мережковские тогда в Париже вопили: мы наги!). В литературе — отравленная атмосфера воспалённых самолюбий. В ней погибнут многие таланты и многие страстные сердца. Белый будет одной из первых жертв.
Я был свидетелем многих отдельных эпизодов того систематического отравления, которым губил его Брюсов, раздражая, дразня и толкая на бестактные выходки. Как некогда с Бальмонтом, так потом с Белым, Брюсов как бы считал нужным поддерживать меня au courant (в курсе) событий — и однажды я получил от него открытку: «Верно, вам небезынтересно будет знать, что я принуждён был послать Андрею Белому вызов на дуэль, от которой он уклонился».
________
Лев Толстой. Дневник. 3 октября 1907 года (по ст. стилю 20 сентября).
Ни завтра 18, ни 19 ничего не писал. 18-го поправлял письмо Гроту и кое-какие письма. Нездоровилось — живот. Ходил немного. Вечером читал интересную книгу: Ищущие Бога.
19-го всё нездоров, не трогал письма Гроту, но серьёзнее думал о нём. Утром ходил. Интересный рассказ Кудрина об отбытии «наказания» за отказ. Книга Купчинского была бы очень хороша, если бы не преувеличение. Читал: И[щущие] Б[ога]. Телеграмма из Ясной с вопросом о здоровии и времени приезда.
Сегодня встал почти здоровый. Ходил, читал, теперь 11-й час. Не хочется писать. И не сажусь за работу.
Так ничего и не делал. Читал. Вечером опять то же. Поздно лёг.
________
Франц Кафка. Дневник. 3 октября 1911 года.
Диктуя на службе довольно длинное уведомление о несчастных случаях участковым управлениям, я, дойдя до конца, который должен был прозвучать повнушительнее, вдруг запнулся и не мог продолжать, а только уставился на машинистку К. — она же по своему обыкновению особенно оживилась, задвигалась в кресле, стала покашливать, рыться на столе и тем самым привлекла внимание всей комнаты к моей беде. Искомый оборот приобрёл теперь ещё и то значение, что он должен был успокоить её, и чем необходимей он становился, тем труднее давался. Наконец я нашёл слово «заклеймить» и соответствующую ему фразу, но держал всё это во рту с чувством отвращения и стыда, словно это был кусок сырого мяса, вырезанного из меня мяса (такого напряжения мне это стоило). Наконец я выговорил фразу, но осталось ощущение великого ужаса, что всё во мне готово к писательской работе и работа такая была бы для меня божественным исходом и истинным воскрешением, а между тем я вынужден ради какого-то жалкого документа здесь, в канцелярии, вырывать у способного на такое счастье организма кусок его мяса.
________
Корней Чуковский. Дневник. 3 октября 1920 года.
Третьего дня был у Горького. Говорил с ним о Лернере. История такая: месяца полтора назад Горький вдруг явился во «Всемирную литературу» и на заседании назвал Лернера подлецом. «Лернер передаёт всякие цифры и сведения, касающиеся „Всем. литературы“, нашим врагам, Лемке и Ионову. Поэтому его поступок подлый, и сам он подлец, да, подлец». Лернера эти слова раздавили. Он перестал писать, есть, пить, спать — ходит по улицам и плачет. Ничего подобного я не видал. В Сестрорецке мне, больному, приходилось вставать с постели и водить его по берегу — целые часы, как помешанного. Оскорбление, нанесённое Горьким, стало его манией. Ужаснее всего было то, что, оскорбив Лернера, Горький уехал в Москву, где и пребывал больше месяца. За это время Лернер извёлся совсем. Наконец Горький вернулся — но приехал Уэллс, и началась неделя об Уэллсе. Было не до Лернера. Я попробовал было заикнуться о его деле, но Горький нахмурился: «Может быть, он и не подлец, но болтун мерзейший... Он и Сергею Городецкому болтал о „Всем. литературе“ и т. д.». Я отошёл ни с чем. Но вот третьего дня вечером я пошёл к Алексею Максимовичу на Кронверкский — и, несмотря на присутствие Уэллса, поговорил с Горьким вплотную. Горький прочёл письмо Лернера и сказал: «Да, да, Лернер прав, нужно вот что: соберите членов „Всем. лит.“ в том же составе, и я извинюсь перед Лернером — причём отнесусь к себе так же строго, как отнёсся к нему». Это меня страшно обрадовало.
— Почему вы разлюбили «Всем. лит.»? — спросил я. — Теперь вы любите Дом учёных?
— Очень просто! Ведь из Дома учёных никто не посылал на меня доносов, а из «Всем. лит.» я сам видел четыре доноса в Москве, в Кремле (у Каменева). В одном даны характеристики всех сотрудников «Всем. литер.» — передано всё, что говорит Алексеев, Волынский и т. д. Один только Амфитеатров представлен в мягком, деликатном виде. (Намёк на то, что Амфитеатров и есть доносчик.) Другой донос касается денежных сумм. Всё это мерзко. Не потому, что касается меня, я вовсе не претендую на чью-нибудь любовь, как-то никогда это не занимало меня. Я знаю, что меня должны не любить, не могут любить, — и примирился с этим. Такая моя роль. Я ведь и в самом деле часто бываю двойствен. Никогда прежде я не лукавил, а теперь с нашей властью мне приходится лукавить, лгать, притворяться. Я знаю, что иначе нельзя.
Я сидел ошеломлённый.
Сейчас Горький поссорился с властью и поставил Москве ряд условий. Если эти условия будут не приняты, Горький, по его словам, уйдёт от всего: от Гржебина, от «Всем. лит.», от Дома искусств и проч.
________
Елена Булгакова. Дневник. 3 октября 1936 года.
Шапорин у нас. Играл свою оперу «Декабристы», рассказывал свои злоключения, связанные с либретто, которое писал Алексей Толстой. Шапорин приехал просить М. А. исправить либретто. М. А. отказался входить в чужую работу, но сказал, что как консультант Большого театра он поможет советом.
________
Михаил Пришвин. Дневник. 3 октября 1936 года.
1—2—3 октября (в Москве). Первого дождь целый день, 2-го такой снег (первый зазимок), что и посейчас (4-го) кое-где в лесу белеются клочки.
Задумал рассказ «Лысинка» (по пути в Москву).
Мысль об анализе «первого взгляда» («глазами ребёнка») (человек, старея с каждым днём, постепенно теряет ту силу первого взгляда, которым на каждую обыкновенную вещь смотрит ребёнок). Едва ли и возможно пожилому человеку видеть тем же самым взглядом, как ребёнок. Но художники видят, и если даже не совсем как дети, то самая попытка видеть как дети обогащает их. Во всех бесчисленных играх, существующих для взрослых так же, как и для детей, взрослый человек приближается в своём восприятии мира к ребёнку, и если суметь воспользоваться игрой как очками при слабом зрении, то можно очень близко подойти к тому миру, который видит ребёнок. У Л. Толстого: «необходимость заблудиться». И вообще о пользовании этой таинственной силой в своём опыте: один из сигналов этой силы — это «уехать вдаль» и возвратиться домой с новым взглядом и той же «музой» (Марья Моревна) и др.
От пения Рождественской на вечере сов. писателей в Москве было, как в берёзовой роще: очевидно, сотворённая вещь является из того же самого источника жизни, который нас манит в природу.
Выступление в «Колхозных ребятах» (на вечере) вышло очень нехорошо, потому что в среде «ребят» нельзя было развернуться. Правда, нехорошее выйдет в конце концов мне на пользу (сейчас, пока не оглядели меня, всё на пользу идёт), но, несомненно, за счёт основного капитала (убавляет, а не прибавляет).
NB. Надо помнить, что с той высоты, на которую привелось теперь стать, всякое высказывание имеет огромное значение, и от фальши надо беречься чрезвычайно. Необходимо повседневное возвращение к этой мысли.
К 31-му окт. (празднование Кабарды) хорошо бы написать что-нибудь в «Известия».
Отвратительный приём высказывания: когда на языке вертится то, о чём нельзя говорить, вдруг спустить это с языка, но перед этим или после этого мгновенно придать высказыванию характер до крайности наивно-интимный с последующим истолкованием в смысле вполне легальном. В общем, это принимается за искренность, некоторые понимают как хитрость. Я сам тоже долго принимал это за искренность, и, может быть, вначале в основе тут и была простота, но когда эта простота обратилась в приём, то, конечно, перешла в хитрость, и опять-таки полуосознанную. Теперь, когда приём перешёл в сознание, является отвращение к себе. Значит, надо это оставить.
На большую политику, оправдывающую все средства к достижению цели, я неспособен, не могу тоже оставаться простодушной верующей овечкой и не могу занять среднее положение, в котором политик есть другое название двурушника.
Читал мемуары Хаджи-Мурата, и стало совершенно ясно, почему Бетал из всей революционной резни вышел незапачканным кровью: кавказцы кровь как росу понимают: роса высохла, и нет ничего. В их натуре нет христианской испуганности «преступлением и наказанием». Их нравственная личность обходится совсем без этой усложнённости. С них это не спрашивается, а нам нельзя. (Приписка: В этом вся разгадка симпатичности Бетала).
Ставский очень оживился и бегает по Союзу писателей в состоянии того перманентного оптимизма, по которому сразу угадываешь человека, входящего в курс удачливой карьеры. Мы с ним ели раков, мне хотелось узнать о Разумнике, и ему хотелось, наверно, тоже сказать, но я думал: «пусть он скажет», а он: «пусть он начнёт». В таком состоянии мы, разговаривая о пустяках, съели огромное блюдо и, чувствуя, что главное не сказано, спросили другое.
— Однако! — сказал он, указывая под конец на гору моих шкурок.
— Однако! — повторил я, указывая на его гору.
И так мы разошлись, друг к другу ничего не сказав.
Договорились вместе охотиться. Но боюсь, что и на охоте от объяснения можно отделываться раками.
________
Даниил Хармс. Дневник. 3 октября 1937 года.
Поели вкусно (сосиски с макаронами) в последний раз. Потому что завтра никаких денег не предвидится, и не может их быть. Продать тоже нечего. Третьего дня я продал чужую партитуру «Руслана» за 50 руб. Я растратил чужие деньги. Одним словом, сделано последнее. И теперь уже больше никаких надежд. Я говорю Марине, что получу завтра 100 рублей, но это враки. Я никаких денег ниоткуда не получу.
Спасибо Тебе, Боже, что по сие время кормил нас. А уж дальше да будет Воля Твоя.
Благодаря Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси земных Твоих благ. Не лиши нас и Небесного Твоего Царствия.
________
Юрий Нагибин. Дневник. 3 октября 1969 года.
Позавчера выступал в Доме журналистов. Неожиданно приехал Булат Окуджава с невменяемым В. Максимовым. Булат облысел со лба как раз до середины темени. Довольно густые, короткие, курчавые волосы плотно облегали затылок. Анфас они образуют вокруг его головы какое-то подобие тёмного нимба. Булат избалован известностью, при этом неудовлетворён, замкнут и чёрств. Мне вспомнилось, как десять лет назад он плакал в коридоре Дома кино после провала своего первого публичного выступления. Тогда я пригрел его, устроил ему прекрасный дружеский вечер с шампанским и коньяком. По-видимому, он мне этого так и не простил. Во всяком случае, я всегда чувствовал в нём к себе что-то затаённо недоброе. Но не о том я хотел написать, а о том, что между двумя его выступлениями, как между двумя Геллиными стихотворениями, поместилась вся моя жизнь.
В профилактории — недельное сборище одарённой столичной творческой молодежи: режиссёры, писатели, сценаристы, актёры, художники, музыканты, архитекторы. Неделя ленинской учёбы: доклады, лекции, встречи с мастерами искусств, семинары, дискуссии. В мастера искусств попал и я, наверное, потому, что живу рядом. Меня попросили провести семинар кинодраматургов. Я пришёл и, вместо юных доверчивых комсомольцев, увидел старых евреев, политкаторжан и цареубийц.
Основная задача устроителей — не дать «семинаристам» рта открыть, поэтому докладчик сменяет докладчика, просмотр следует за просмотром, одно мероприятие налезает на другое, и всё же рты открываются, и отнюдь не для осанны. Свободолюбивый, с привкусом сивухи дух витает над этим сборищем. Любопытна и показательна в этом плане выставка картин. Уж как боролись за святой реализм, а ни одного полотна правоверного тут не встретишь. Тут представлены: «странный» реализм, примитивизм, сюрреализм и даже робкий поп-арт. А царит над всем горестный портрет Андрея Платонова с босыми ногами странника. Вот кто истинный святой этого сборища…
Вечером были на «Суджанских мадоннах», как и всегда произведших на меня впечатление почти стыдной дешёвки, что не мешает зрителям утирать слёзы. В антракте мне пришлось участвовать в маленькой тайной вечере, где все двенадцать апостолов были Иудами.
Себе: О, сделай так, чтоб я тебя опять полюбил!
________
Андрей Тарковский. Дневник. 2–3 октября 1982 года.
Были очень тяжелые дни: съёмки (три дня). <…>
Лариса ходит к Анжеле, и в этом, может быть, её спасение.
Вчера, нет, сегодня утром во время медитации снова видел голубой свет. (Несколько дней тому назад Анжела посмотрела на меня и сказала: «Ты больше не видишь голубой свет?» «Не вижу», — ответил я). А сегодня утром снова увидел. Это хороший знак.
На съёмках бардак ужасный. Такого нет даже у нас. Площадку же художник (Andrea Crisanti) готовит безукоризненно. Сегодня он подарил мне примитив на полотне: «Вид на Calcata»; эта картинка висела в Calcata, в баре, и я как-то сказал, что хотел бы её купить. Андреа купил и подарил мне. Я был искренне тронут.
________
Сергей Есенин
Слышишь — мчатся сани, слышишь — сани мчатся.
Хорошо с любимой в поле затеряться.
Ветерок весёлый робок и застенчив,
По равнине голой катится бубенчик.
Эх вы, сани, сани! Конь ты мой буланый!
Где-то на поляне клён танцует пьяный.
Мы к нему подъедем, спросим — что такое?
И станцуем вместе под тальянку трое.
3 октября 1925 года.