Ежедневник за 30 сентября: дневники, записные книжки…

30 сентября: «Мне хочется сказать себе: вот, наконец, явился наш Данте» (Пётр Чаадаев).

По старому стилю сегодня 17 сентября.

Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

День памяти мучениц-отроковиц Веры (12 лет), Надежды (10 лет), Любови (9 лет) и их матери Софии, погибших за христианскую веру. Матери римский император Адриан придумал самую страшную пытку. На её глазах он пытал и мучил её детей, требуя отречения от веры. Все девочки были убиты мечом. София Страдалица погребла честные останки и два дня не отходила от могилы. На третий день Господь послал ей тихую кончину и принял многострадальную душу в небесные обители. Святая София, претерпев за Христа, вместе с дочерьми причислена Церковью к лику святых. Случилось это в 137 году.

С утра положено выплакаться. Всесвятские или всесветные бабьи именины. Существует обычай справлять их в складчину.

Если полетят журавли в этот день, то на Покров будет мороз, если нет, то холод наступит позднее.

________

Сегодня ничего не слышится, кроме свиста метеоритного камня, который пронёсся совсем близко от Земли. И История дрогнула! Как-то сразу посыпались со стен и с книжных полок вопросы — а что я тут делаю, в тылу своего врага, в этом прошлом, которое есть прошедшее и уже мистифицированное настоящее? Почему я пропитался этим кислым и серым воздухом архива? Да всё то же, — отвечаю я сам себе. Это моё тело и моя душа. И нечего отводить левую руку от правой, прошлое от будущего, настоящее… Да, кстати, Вам не кажется странным, что у настоящего нет как бы обратной стороны, своей противоположности?

________

В 1632 году в городе Йорке в почтенной семье родился Робинзон Крузо. Как известно, одна из первых достойных литературных мистификаций подобного рода.

А вот что случится 30 сентября 1659 года. Робинзон Крузо водружает большой деревянный столб на том месте берега, куда его выбросило море, и вырезает на доске ножом крупными буквами надпись: «Здесь я ступил на берег 30 сентября 1659 года», — которую прибивает накрест к столбу.

В своём дневнике он так опишет этот день: «Я, несчастный Робинзон Крузо, потерпев кораблекрушение во время страшной бури, был выброшен на берег этого угрюмого, злополучного острова, который я назвал островом Отчаяния. Все мои спутники с нашего корабля потонули, и сам я был полумёртв.

Весь остаток дня я провёл в слезах и жалобах на свою злосчастную судьбу. У меня не было ни пищи, ни крова, ни одежды, ни оружия; мне негде было укрыться; отчаявшись получить откуда-либо избавление, я видел впереди только смерть. Мне казалось, что меня или растерзают хищные звери, или убьют дикари, или я умру с голоду, не найдя никакой еды. С приближением ночи я взобрался на дерево из боязни хищных зверей. Я отлично выспался, несмотря на то, что всю ночь шёл дождь».

Покинет же Робинзон свой остров 19 декабря 1686 года, пробыв на нём двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней. Если вы умеете считать, то получается, что попал он на свой остров в 1658-м, что соответствует и его воспоминаниям о том, что его выбросило на берег в день его 26-летия. Кого же подвела память: ошеломлённого Робинзона, автора, наборщиков или переводчика?

________

Александр Никитенко. Дневник. 30 сентября 1827 года (по ст. стилю 18 сентября).

Отослал Булгарину моё рассуждение «О политической экономии вообще и о производимости богатств как главнейшем предмете оной». Оно было написано для чтения в торжественном собрании университета и одобрено советом оного, но по недостатку времени осталось нечитанным — а главное, кажется, потому, что существует обычай не допускать студентов до публичного чтения своих произведений.

Кроме того, я снёс Булгарину ещё повесть «Василий Воинко», написанную моим товарищем Троицким. Сей молодой человек не без дарования, и я сильно его подстрекаю не дать ему заглохнуть.

Вечером был у г-жи Керн. Видел там известного инженерного генерала Базена. Обращение последнего есть образец светской непринужденности: он едва не садился к г-же Керн на колени, говоря, беспрестанно трогал её за плечо, за локоны, чуть не обхватывал её стана. Удивительно и не забавно! Да и пришёл он очень некстати. Анна Петровна встретила меня очень любезно и, очевидно, собиралась пустить в ход весь арсенал своего очаровательного кокетства.

________

30 сентября 1831 года (по ст. стилю 18 сентября).

Письмо Петра Чаадаева к Александру Пушкину, вызванное критическими замечаниями Пушкина на прочитанные им «Философические письма».

«Ну, друг мой, что же вы сделали с моей рукописью? Не заболела ли она холерой? Но, говорят, холера у вас не появлялась. Не сбежала ли она случайно? Но в таком случае дайте мне какое-нибудь указание. Для меня было большим удовольствием снова увидеть ваш почерк. Он напомнил мне время, которое, правда, немногого стоило, но всё же было не лишено надежд; пора великих разочарований тогда ещё не наступила».

Чаадаев сетует на то, что Пушкин не сосредоточен мыслью и поэтическим чувством на идее гибели современного мира, на «мировом страдании, обрушившемся на Европу так неожиданно», на то, что он не находит отклика в душе Пушкина и всё же ждёт его. В приписке к письму Чаадаев, только что познакомившийся со стихами, написанными на варшавские события, и узнавший об исторической задаче Пушкина — написать о Петре I, называет Пушкина «национальным поэтом»: «Вы, наконец, нашли своё призвание. Особенно изумительны стихи к врагам России; я вам это говорю. В них мыслей больше, чем было сказано и создано у нас в целый век… Мне хочется сказать себе: вот, наконец, явился наш Данте… Подождём».

________

Александр Никитенко. Дневник. 30 сентября 1855 года (по ст. стилю 18 сентября).

Каждому человеку отпущено от природы известное количество сил, из которых он должен создать себя или свой характер. Значит, нравственная физиономия наша зависит от двух основных причин: темперамента и воли. Искусство управлять темпераментом, своими природными наклонностями и силами есть самообладание.

Я часто раскаивался в том, что переел, перепил и переговорил, и никогда в том, что недоел, недопил, недоговорил.

________

Мария Башкирцева. Дневник. 30 сентября 1875 года.

Ницца. Я спускаюсь в свою лабораторию и — о ужас! — все мои колбы, реторты, все мои соли, все мои кристаллы, все мои кислоты, все мои склянки откупорены и свалены в грязный ящик в ужаснейшем беспорядке. Я прихожу в такую ярость, что сажусь на пол и начинаю окончательно разбивать то, что испорчено. То, что уцелело, я не трогаю — я никогда не забываюсь.

— А! Вы думали, что Мари уехала, так уж она и умерла! Можно всё перебить, всё разбросать! — кричала я, разбивая склянки.

Тётя сначала молчала, потом сказала:

— Что это? Разве это барышня! Это какое-то страшилище, ужас что такое!

И среди моей злобы я не могу удержаться от улыбки. Потому что в сущности всё это дело внешнее, не затрагивающее глубины моей души, а в эту минуту, к счастью, я заглядываю в глубину и совершенно успокаиваюсь, и смотрю на всё это так, как будто это касалось не меня, а кого-то другого.

________

Софья Андреевна Толстая. Дневник. 30 сентября 1910 года (по ст. стилю 17 сентября).

Мои мечты, что муж мой вернётся к моим именинам, разлетелись; он даже письма не написал, и никто из Кочетов. Одна моя дорогая внучка, Танюшка, прислала мне поздравление с картиночкой, и ещё прислали мне сухую, безжизненную коллективную телеграмму из Кочетов!

День именин — день предложения мне Льва Ник. И что сделал он из этой восемнадцатилетней Сонечки Берс, которая с такой любовью и доверием отдала ему всю свою жизнь? Он истязал меня за это последнее время своей холодной жестокостью и своим крайним эгоизмом.

Ездила с Варварой Михайловной в Таптыково. Ольга (первая жена сына Андрюши) и её дети — моя тёзка, внучка София Андреевна, и Илюшок — были очень со мной добры и ласковы, и если б не камень на сердце, я хорошо бы провела день моих именин.

________

Лев Толстой. Дневник. 30 сентября 1910 года (по ст. стилю 17 сентября).

Два дня пропустил: 16 и сегодня 17 Сент.

Вчера поутру немного поправил письмо Гроту. И потом ничего особенного, кроме письма из Ясной, очень тяжёлого.

60 писем, большей частью ничтожных. Занимался опять поправкой письма Гроту. Выходить лучше. Ездил с Душаном. Письмо от Черткова. Перевод Gandhi. Письмо Ms Mayo. Копия письма к С. А. Всё очень хорошо. Записать есть немного. Завтра.

________

Франц Кафка. Дневник. 30 сентября 1911 года.

Тухольский и Сафранский [Тухолъский Курт (1890-1935)-немецкий писатель-публицист. Сафранский Курт-немецкий художник, современник Тухоль-ского и Кафки.]. Берлинское произношение с придыханием, которое требует пауз в голосе, образуемых словечком «вишь». Первый из них — вполне цельный человек, двадцати одного года. От сдержанного и сильного размахивания тростью, заставляющего плечо по-юношески подниматься, до рассудительного довольства и пренебрежения к собственным писательским трудам. Хочет стать адвокатом, видит лишь небольшие препятствия к этому и одновременно — возможности их устранения; звонкий голос, мужское звучание которого после первого получаса говорения переходит как будто в девичье; сомневается, что способен позировать, но надеется, что ему в этом поможет больший жизненный опыт; наконец, боится, что знакомство с миром ввергнет его в мировую скорбь, что он замечал в пожилых берлинцах-евреях близкого ему направления, хотя пока он в себе этого совсем не ощущает. Скоро женится.

________

Иван Бунин. Дневник. 30 сентября 1917 года (по ст. стилю 17 сентября).

Довольно сильный и прохладный ветер. Сад сипит, кипит. Почти всё небо в грифельной мути, облачности. Светлее, где солнце. Ещё больше жёлтых, краснеющих, красно-оранжевых вершин.

Гляжу на бахтеяровский сад: местами — клубы как будто цветной капусты этого цвета.

Вчера, едучи мимо пушешниковского леса, видел вдали, в Скородном (на косогоре, где дорога к Победимовым), целый островок жёлтого (в которое пущена красная краска — светлая охра? Нет, не то!) — особый цвет осенних берёз.

11 ½ ч. дня. Дочитал «Каренину». Самый конец прекрасно написан. Может быть, я ошибаюсь насчёт этой части. Может быть, она особенно хороша, только особенно проста?

Были облака, ветер. Ночь была поразительно ясная, луна чиста необыкновенно, в небе ни единого облачка, так всё продрал резкий ветер.

________

Корней Чуковский. Дневник. 30 сентября 1922 года.

30 сентября. Был с Бобой в Детском театре на «Горбунке». Открытие сезона. Передо мною сидели Зиновьев, Лилина и посередине, между ними, лысый розовый пасторовидный здоровый господин — с которым Лилина меня и познакомила: Андерсен-Нексе, только что прибывший из Дании. «Горбунок» шёл отлично — постановка старательная, богатая выдумкой. Текст почти нигде не искажён, театральное действие распределяется по раме, которая окаймляет сцену. Я сидел как очарованный, впервые в жизни я видел подлинный детский театр, и всё время думал о тусклой и горькой жизни несчастного автора «Конька-Горбунка». Как он ярок и ослепителен на сцене, сколько счастья дал он другим — внукам и правнукам — а сам не получил ничего, кроме злобы. Эту мысль я высказал сидящему рядом со мною господину с вострым носом, который оказался весьма знаменитым сановником. Потом Пильняк и Всеволод Иванов явились за этим датчанином и повезли в Дом искусств. В Доме искусств на субботе Серапионов был устроен диспут об искусстве. Андерсен оказался банальным и пресным, а Пильняк стал излагать ему очень сложное credo. Пильняк говорил по-русски, переводчики переводили не слишком точно. Зашёл разговор о материи и духе (Stoff und Geist), и всякий раз, когда произносили слово «штоф», Пильняк понимающе кивал головой. Замятин был тут же. Он либеральничал. Когда говорили о писателях, он сказал: да, мы так любим писателей, что даже экспортируем их за границу. Пильняк специально ходил к Зиновьеву хлопотать о Замятине, и я видел собственноручную записку Зиновьева с просьбой, обращённой к Мессингу: разрешить Замятину поездку в Москву. Анненков, когда увидел эту записку, долго говорил со мною, что, ежели Замятин такой враг советской власти, то незачем ему выпрашивать у неё записочки и послабления. Вся борьба Замятина бутафорская и маргариновая. <...>

________

Даниил Хармс. Дневник. 30 сентября 1925 года.

Я задумал — если я в этот день поссорюсь с Esther, то нам суждено будет расстаться.

Ужас — так и случилось. Поссорился — мы расстанемся. Этого можно было ждать. Господи... смерть любви. Господи, будь с нами, не забывай нас. Моя милая девчурка Эстер пропала для меня, теперь я это знаю. Это вне сомнения. Она зовёт меня, но я знаю, что это ненадолго. Что ж поделаешь, верно, я сам таков. Она ни при чём, женщина как женщина, а я так, какой-то выродок. Господи, Твоя воля. Нет, я хочу или mnt сегодня же, или всё кончено с Esther навсегда.

Александр Иванович Введенский
Съезжинская 37, кв. 14

Поволоцкая-Введенская.

Евгений Иванович Вигилянский
6 линия (В. О.), д. 41, кв. 9.

Из Ленинграда:
Зангези
Чулки
2 рубашки дневн.
1 и 4 ночи.
Табак и папир.
Стихи Введенского.
Записную книжку с адресами.
Честертон Г. Человек, который был Четвергом.
Белый Андр.
«Звезда»
«Королевна и рыцарь»
«Пепел»
«Первое свидание», поэма
«После разлуки»
Урна
Уэллс Г.
Остров доктора Моро
Утро жизни.

________

Елена Булгакова. Дневник. 30 сентября 1934 года.

Несколько дней пропустила — суматошная у нас жизнь: новая домработница (Фросино прощальное воровство), ремонт, обойщики и так далее.

Вчера у меня была встреча с Веровым — новым заместителем директора в Сатире. Театр усиленно просит М. А. согласиться на переделки «Блаженства».

Дома у нас вчера вечером — взволнованные Оля и Женя Калужский. Дело в том, что 28-го наконец был вывешен тот знаменитый рескрипт, который так давно вынашивался в чёрном кабинете и у Старика.

Примерное содержание его: «Ввиду того, что Сахновский обратился ко мне с просьбой освободить его, по болезни сердца, от работы и т. д. и т. д. — должность зам. директора упразднить и функции его распределить между: Судаковым (план театра, репертуар), Кедровым („диктатор сквозного действия“) и Подгорным („хранитель традиций МХАТа“).

Второе: Калужского, освободив его от заведования труппой (на это место назначен Подгорный), назначить заведующим филиалом, с тем, однако, чтобы он работал по Репертуарной конторе».

Формулирован этот пункт был так нежно и туманно, что никак нельзя было понять, остаётся Калужский заведующим репертуаром или нет. Скорее можно было понять, что нет.

За несколько дней до этого К. С. говорил с Женей и сказал ему, что он остаётся зав. репертуаром.

Женя взбесился и решил написать старику письмо. А так как ему точно стало известно, что нижний кабинет распространяет про него сплетни, говорит, что он вор, взяточник, — то письмо это было написано в чрезвычайно резких тонах и с таким приблизительно содержанием: Если К. С. не оставит его заведующим репертуаром, он ни на какую административную работу в Театре не соглашается. И второе — он просит К. С. прекратить шельмование его имени и указывает как на источник сплетен на Р. К.

…Что старик разъярился, когда читал это письмо. Причём очень смешно было, что начал он его читать вслух при Судакове и принуждён был дочитать до конца.

Но когда на следующий день Женя был приглашен на заседание к старику как заведующий репертуаром, К. С. был с ним чрезвычайно любезен и ежеминутно о нём упоминал как о «зав. репертуаром».

А Сахновский и не думал подавать заявление об уходе!

________

Михаил Пришвин. Дневник. 30 сентября 1937 года.

30 сентября. Сговорился с Петей, что завтра я еду в Москву, чтобы обделать все дела до приезда Лёвы (7-го окт.).

Два типа: 1) Пьяница Ломакин после трёхмесячного лечения в изоляторе выходит на волю и, увидев вино, перед тем как решиться выпить, подумал: «За эти минуты отдаю всю жизнь, после этого не всё ли равно — умру, умертвят меня в изоляторе или буду влачить жизнь — всё равно!» И, выпивая, отдаёт за мгновенье всю жизнь. 2) Иванов-Разумник за полочку будущего, где его книга будет стоять рядом с Белинским, — влачит жизнь. Так эти оба: один за мгновенье в настоящем, другой за мгновенье в будущем — влачат жизни.

Сегодня хотели шкаф переставить в связи с оклейкой комнаты, но шкаф не стал. И когда он вернулся на старое место, я вспомнил, сколько раз после Кабарды, пробуждаясь, я спрашивал себя: «Где это я, в какой гостинице, куда еду?» — и потом, разобрав самовольно сложившийся на дубовом шкафу из пятен портрет Наполеона, узнавал с чрезвычайной радостью старый шкаф и говорил себе: «Я дома!» Так что шкаф стал и должен стоять на своём месте.

Нам оттого теперь и тяжело всем, что всё в стране сошло со своих мест и до сих пор не может стать. Пора давать премии за службу в течение нескольких лет на одном месте.

Фашисты в Испании взяли Толедо. Литвинов в речи своей упомянул о фаталистических настроениях в Европе: всё равно-де фашисты возьмут. Пишут о валютном блоке: «Всё куплю», — сказало злато. А о фашистах: «Всё возьму», — сказал булат.

Демократия очутилась между фашистами и коммунистами, т. е. между молотом и наковальней.

Рассказ Разумника о Сологубе: как Д. рассказала ему, что она по утрам лежит у себя на окне на солнце: принимает солнечные ванны; а Сологуб понял, что это она ему намекает прийти: пришёл и был изгнан (в 70 лет!).

Пол, если дать ему волю, непременно ведёт к безумию. Спасает от безумия или Эрос (любовь — творчество), или семейственность (родолюбие). Мир унижения мужчин (пола), мир, где господствуют «хозяйки».

________

Андрей Тарковский. Дневник. 30 сентября 1970 года.

Сегодня меня просили прийти на студию подписать договор на «Ариэля». Если меньше 6000 — не подпишу.

Вчера был у отца — он подарил мне много прекрасных пластинок — Бах, Моцарт, Брамс, Монтеверди, Шуберт, Палестрина и ещё что-то. Праздник души.

Нужно уже взять у Фридриха то, что он написал для «Соляриса».

Скорее бы расплатиться с долгами, а у меня их много.

Половина долгов — срочные. Ужас!

Ещё нужны деньги.

Сегодня один деятель, журналист, сказал Козлову: «Говорят, что Тарковскому разрешили взять на „Солярис“ приговорённого к смерти, с тем чтобы он умирал на экране». (!!!?)

________

Андрей Тарковский. Дневник. 29/30 сентября (ночь) 1986 года.

Приснился уголок милого монастырского двора с огромным вековым дубом. Неожиданно замечаю, как в одном месте из-под корней вырывается пламя, и я понимаю, что это результат множества свечей, которые горят под землёй, в подземных ходах. Пробегают две перепуганные монашки. Затем пламя вырывается на поверхность, и я вижу, что гасить поздно: почти все корни превратились в раскалённые угли. Я ужасно огорчён и представляю это место без дуба: какое-то ненужное, бессмысленное, ничтожное.

________

София Парнок

На Арину осеннюю — в журавлиный лёт —
собиралась я в странствие,
только не в тёплые страны,
а подалее, друг мой, подалее.

И дождь хлестал всю ночь напролёт,
и ветер всю ночь упрямствовал,
дёргал оконные рамы,
и листья в саду опадали.

А в комнате тускло горел ночник,
колыхалась ночная темень,
белели саваном простыни,
потрескивало в старой мебели…

И все, и все собирались они, —
возлюбленные мои тени
пировать со мной на росстани…
Только тебя не было!

17–30 сентября 1927 года.