Дирижер, воспитанный на идеалах Девятой симфонии Бетховена

Антон Шабуров старается быть неубиваемым оптимистом и сохранять веру в человечество

В январе этого года Государственный симфонический оркестр республики под управлением приглашенного дирижера Антона Шабурова исполнил программу, в которой музыка Глазунова вошла в зарифмованное «родственное» творческое созвучие с сочинениями Сибелиуса. В очередном интервью для Удмуртской филармонии маэстро Шабуров в своих размышлениях снова был незауряден, честен и увлекателен!

Первым делом приходит на ум…

Первая – «Славянская» – симфония Александра Глазунова, выведенная в кульминационную точку концертной программы, вызвала закономерный – первый и одновременно единственный – интерес в приглашении маэстро к откровенному разговору.

– Симфонические дебюты каких композиторов обернулись для вас эмоциональными и интеллектуальными потрясениями? – интервьюер задал фарватер для рассуждений собеседника.

– О, подобных потрясений у меня встречалось немало, – моментально отреагировал Антон Шабуров, затем на мгновение взял паузу и погрузился в массив остросюжетных воспоминаний. – Разумеется, первым делом на ум мне приходит Первая симфония Рахманинова. Тринадцатый по порядковому номеру опус, оказавшийся для его автора несчастливым, и премьера которого закончилась громким провалом, после которого Сергей Васильевич получил психологическую травму, преодолевая которую он замолчал как композитор на несколько лет… Признаться, у меня есть свои особые отношения с партитурой этого произведения. Когда я только поступил учиться в класс Геннадия Николаевича Рождественского в Московской консерватории, то самым первым сочинением, которое выдающийся маэстро дал мне в работу в статусе его студента, оказалась как раз Первая симфония Рахманинова. До этого я с ней не пересекался, и столь сильная эмоциональная привязка при первом знакомстве с этой музыкой не могла не отложиться в моей памяти. Скажу больше, именно с Первой Рахманинова в моей жизни был связан очень трогательный сюжет. Геннадий Николаевич дал мне на несколько дней свою личную партитуру этого произведения, которое много раз дирижировал. Напомню, что Рождественский всегда славился творческим отношением к авторскому оригиналу и в процессе частых исполнений, указанных, кстати, на титульном листе партитуры, он делал многочисленные ретуши. А по сути, свою редакцию… Наверное, сколько буду жить, столько буду себя укорять за то, что в тот уникальный момент я не нашел возможности сделать полноцветную копию этой партитуры! Хотя, в те времена что-то отсканировать было гораздо сложней, чем сейчас. Тем более обидно, что позднее эта партитура была утрачена, сгорев в пожаре, который случился на даче Геннадия Николаевича в подмосковной Николиной горе. А ведь я держал её в своих руках, подробно работал с ней и даже запомнил почерк великого Музыканта.

Симфония, намечавшая гения

– Как замечательно, что вы заговорили о Первой Рахманинова, и это позволило совершить легатный переход к разговору о чувствах Глазунова к Сергею Васильевичу. Вполне допустимо, что Александр Константинович испытывал ревность к прораставшему дару молодого коллеги-последователя и может быть невзначай, подсознательно «завалил» премьерное исполнение большого рахманиновского симфонического дебюта, когда встал за дирижерский пульт на премьере этого произведения.

– Скажу прямо, что я много «копался» в этой теме и понял, что между Глазуновым и Рахманиновым были более сложные отношения, чем «упрощённая» версия про «завал» из-за профессиональной ревности или непрофессионального дирижирования. Ведь известно, что Глазунов до этого дирижировал «Утёс» молодого Сергея Рахманинова, а тот в свою очередь сделал фортепианное переложение Шестой симфонии Глазунова, которую очень любил. Любопытно, между прочим, что Геннадий Николаевич Рождественский, который очень любил и много играл музыку Рахманинова, был одним из «адвокатов» Глазунова во всей этой известной истории. Он всегда подчеркивал, что петербуржец Глазунов не мог спустя рукава отнестись к молодому московскому коллеге и виртуозу. Так что намеренность «завала» – не более чем миф. Впрочем, как и то, что Глазунов был не совсем трезв во время исполнения этой музыки. «Там любой дирижер не справился бы лучше. Эта симфония только намечала будущего гения. В ней еще слишком много несовершенств», – говорил маэстро Рождественский, сравнивая эту рахманиновскую музыку с ещё не прошедшим огранки алмазом. В этом смысле уместно сравнение партитуры Первой Рахманинова с оригинальными партитурами Мусоргского, которые Николай Андреевич Римский-Корсаков очень старательно редактировал, искренне считая, что так и только так они станут «звучащими». Это мнение я не разделяю, но могу его понять.

– Дополню о Римском-Корсакове. По его версии, причина провала Первой Рахманинова заключалась в недостатке дирижерской опытности у Глазунова.

– Вполне возможно. Давайте разобьём ещё один миф. Во всей этой истории Рахманинов предстаёт перед нами романтическим юношей с хрупкой душой, а Глазунов – многоопытным профессором, смотрящим с высоты опыта и прожитых лет на незрелое творение начинающего композитора. И всё бы ничего, если бы не то обстоятельство, что на самом-то деле Глазунов был старше Рахманинова всего на 7 с половиной лет, и на момент премьеры (а мы помним, что это – март 1897 года) Рахманинову почти 24 года, а Глазунову – 31. Ещё очень молодой человек! Должен заметить, что я несколько раз исполнял Первую Рахманинова с разными оркестрами, и никогда не рисковал делать в этой партитуре какие-то свои ретуши или купюры. При этом я понимаю, что музыка в данной симфонии еще не «самозвучащая», и для того, чтобы исполнить её хорошо, надо было приложить множество усилий, которые, вероятно, Глазунов тогда был просто не в состоянии приложить в том числе по собственной дирижерской неопытности. Как мне кажется, Первая Рахманинова на тот момент слишком опередила как возможности оркестра, так и готовность Глазунова к пониманию и исполнению этой музыки. Она могла показаться слишком драматичной для него. Может быть даже апокалиптически драматичной. А в итоге на всё это накладывались еще и завышенные ожидания самого Рахманинова от Первой симфонии, и при роковом стечении обстоятельств композитор испытал тяжелейший удар.

Ученики для разговора о Музыке

– Любопытно, что в партитуре Первой Рахманинова в финале у Геннадия Николаевича была сделана пометка-ремарка: «Здесь явно слышится посвист Половецких плясок». Он очень любил подобные художественные ассоциации и образы, которые порой не ощущали даже сами композиторы, – сказал Антон Шабуров, завершая первый крупный эпизод в разговоре.

И здесь из глубины памяти филармонического журналиста «поднялись на поверхность» подробности давней беседы с думающим и чувствующим дирижером, в которой он написал штрихи к портрету Геннадия Рождественского.

Не просто музыканта и дирижера, а Художника, который творил в содружестве искусств и муз, сея добрые зерна этого содружества эстетик – музыки, литературы, живописи, актерского мастерства и истории – для просвещения и воспитания чувств публики.

– Уроки Геннадия Николаевича на нашем курсе в Московской консерватории были не частыми и поэтому всегда проходили при огромном скоплении студентов, вольнослушателей и его коллег-профессоров, – несколько лет назад в Ижевске Антон Шабуров открыл своеобразный вечер воспоминаний и сегодня мы охотно поделились с меломанами их подробностями. – Получалось, что на уроке ты показывался не только педагогу, но и многочисленной аудитории. Хотя это были даже не уроки, а мастер-классы, напоминавшие творческие встречи с Маэстро. При этом должен сказать, что педагогика Рождественского была своеобразной. Тех студентов, которые шли в его класс за технологическими азами, за прохождением дирижерской азбуки ждало разочарование. К тому же Геннадий Николаевич старался не брать таких студентов. На экзаменах он предпочитал смотреть за выпускниками консерватории – своими будущими ассистентами и стажерами, с которыми затем можно будет разговаривать о Музыке, полагая, что к дирижерской технологии студенты душой, головой, сердцем и руками дойдут сами. Поэтому в классе Рождественского никогда не было подробного прорабатывания каждого такта в партитурах или мануальной дирижерской техники. Он всегда был искренне увлечен вопросами соотношения в музыке метра, ритма и пульса. В чувствовании пульсации музыкальной ткани он был неподражаем и тратил много времени на то, чтобы подвести студентов к пониманию как правильно эта музыка должна «дышать» и пульсировать. В тоже время Геннадий Николаевич всегда оставался «вещью в себе», ничего не навязывая ученикам. Дескать, вот я есть и если хотите, то берите. Так что его студентов можно было разделить на два лагеря – либо ты берешь уроки этого Художника, либо пропускаешь их мимо ушей.

Личность, излучавшая положительную энергию

По своей натуре всегда желанный гость столицы Удмуртии вполне объяснимо оказался в лагере тех студентов, которые не только хотели и брали, а черпали у Рождественского буквально всё. Внимали не только музыкальным практикам, но присматривались к жестам, прислушивались к репликам и интонациям в общении с именитым дирижером.

– Мы даже считывали и «снимали» настроение, с которым маэстро Рождественский приходил в консерваторский класс. Как он сидит, как слушает, как смотрит, – Антон Шабуров перечислял важные детали. – Думаю, что у большинства студентов Геннадия Николаевича возникало ощущение общения с большой Личностью, излучавшей исключительно положительную энергию. А мы напитывались на уроках этой энергией! Маэстро искренне считал, что начинающему дирижеру надо кропотливо работать над собственными дирижерскими намерениями. Над тем, чтобы каждый дирижерский жест отвечал не на вопросы «когда играть и кому играть?», а «как играть и о чем играть?» Рождественский пытался добиться от нас активного отношения к музыкальному материалу. Он всегда верил, что руки дирижера пойдут за мыслью. Хотя сам Геннадий Николаевич был блестящим мануалистом, которому завидовало большинство его коллег, мануальная техника всегда оставалась для него вторичной. Она была в подчинении тем самым дирижерским намерениям, пониманию исполняемого произведения и в конечном итоге того, что конкретно хочет добиться дирижер. Еще один большой Музыкант – Евгений Александрович Мравинский – периодически повторял, что главная задача дирижера состоит в создании атмосферы. Неважно где, в музыке, на репетиции, на концерте или в разговоре с человеком. Так вот умение создавать атмосферу я назвал бы еще одним ключевым талантом Рождественского. Геннадий Николаевич очень серьезно гонял нас по музыке в самом широком смысле этого слова, также как по литературе, живописи и истории. Теперь без этих знаний я как-то не очень верю в музыкантов и дирижеров, которые разбираются только в искусстве звуков и этим ограничивают круг собственных интересов. Неслучайно, что узость кругозора и эрудиции потом находят негативное отражение и в их музыкальных интерпретациях. В них не чувствуется какого-то общечеловеческого гуманитарного обобщения. Они могут считывать только первый слой в музыкальном произведении. Но это только ноты! А семантика этих нот для них останется непостижимой. Каждое произведение создано художником в конкретную эпоху, а это означает, что нам необходимо хорошо знать историю, конкретный период его жизни, личные переживания и влияние среды. Человек – существо социальное, а среда – это часто события, происходящие вокруг, а также люди, окружающие тебя. Конечно, без всего этого контекста понимать отдельно взятое музыкальное сочинение или любое другое произведение искусства можно, но, как мне кажется, это намного их обедняет. Наверное, поэтому Художник Рождественский не верил в дирижеров, которые только музыканты и больше ничего. Он верил в дирижеров-интеллектуалов!

Другой 13-й, «певец патологий» и тезка «сельского учителя»

Драгоценное и живое отступление – эскизные портретные характеристики Геннадия Рождественского, несомненно, украсили свежее интервью с Антоном Шабуровым.

При этом, не забывая о магистральной теме, взятой на старте встречи, мы продолжили обозрение Первых симфоний, ставших знаковыми для приглашенного дирижера «удмуртской симфонии».

– Если «пройтись» по Первым симфониям дальше, то, конечно, для меня очень важным произведением остается ещё один тринадцатый опус русской музыки. Речь идёт о Первой симфонии Петра Ильича Чайковского «Зимние грёзы». Моя встреча с этой музыкой произошла очень давно, когда я еще дирижировал оркестром народных инструментов и сделал переложение первой части этого сочинения. Рядом с симфониями Рахманинова и Чайковского, разумеется, я должен назвать произведения двух признанных европейских симфонистов конца XIX и начала XX веков – Первую Густава Малера и Первую Антона Брукнера, – интригующе произнес тезка Брукнера. – Интересно вышло, что обе эти симфонии впервые в жизни я продирижировал в ушедшем году – в Нижнем Новгороде и в Ростове-на-Дону. И эти разные по своему характеру и технике композиторского письма симфонические полотна вызвали у меня одинаково сильную эмоциональную реакцию. Для меня Малер, скорее, художник-экспрессионист, который очень ярко эмоционален в своих творческих проявлениях. Такой своеобразный «певец патологии», взвинтивший именно психологическое напряжение в музыке до предела, и даже чуть сильнее. И на контрасте с ним Антон Брукнер – композитор, ориентированный не на «человека страдающего», в отличие от Малера, а на Бога, максимально далёкий от внешних эффектов, преданный «вагнерианец» в музыке и при этом «антивагнерианец» во всех остальных аспектах картины мира Рихарда Вагнера. Именно эти две Первые симфонии стали для меня сильнейшим музыкальным впечатлением прошлого года.

– Скажите, в музыке Первой Брукнера вам уже чувствовались начатки той «вечной недосказанности», оригинального авторского стиля, которые позднее мучили композитора? Не зря же кто-то из коллег или критиков Брукнера бросал в него колкий упрек в том, что «этот учитель музыки из сельской школы всю жизнь писал одну громадную симфонию и никак не мог её закончить»…

– Не стану скрывать, что пока я только-только начинаю свою личную Брукнериану, постепенно погружаясь в мир Антона Брукнера, – сообщил Антон Александрович. – Всего у Брукнера набралось одиннадцать симфоний, каждая из которых существует в нескольких редакциях. Причем я специально начал свой путь в постижении музыки Брукнера именно с Первой симфонии, не став пока брать в работу «нулевую» или так называемую «Симонию 00» – мне было интересно, каким сам Брукнер был впервые готов явить себя миру как композитор-симфонист. А как известно, «нулевые» симфонии и стали таковыми, потому что Брукнер не решился демонстрировать их публично, и большое счастье, что они вообще до нас дошли. Спасибо ему большое за то, что он, в отличие от Чайковского, не страдал непреодолимым желанием жечь свои «неудачные», как ему казалось, сочинения. В любом случае я пока могу делиться только своими первыми впечатлениями от погружения в музыкальные миры Брукнера, но я уже смог почувствовать, что в них каким-то причудливым фантастическим образом сочетаются глубина религиозного сознания убеждённого католического философа и наивность провинциального учителя музыки, ощущение огромных пространств и чувство остановившегося времени. Особенно в медленных частях. И уже в Первой симфонии намечаются пролегомены к знаменитым брукнеровским адажио. При этом насколько мне удалось понять, Первая Брукнера неспроста считается одной из самых дерзких и смелых среди его симфоний, и могу предположить, что в дальнейшем творчестве этот композитор уже никогда не будет столь же бесстрашным в своих симфониях. Симфонический дебют Брукнера публика приняла весьма благосклонно, но затем эту симфонию поджидала тяжелая исполнительская судьба, когда оркестры, и прежде всего Венский филармонический, просто отказывались её играть по причине её «корявости и неуклюжести». Может быть, после этого композитор и стал писать по-другому. Нет, не с оглядкой – он всегда оставался очень честным Художником. Честным, прежде всего, перед Богом. Но всё же такого дерзкого и наивного бесстрашия мы больше в его симфониях не увидим.

– Напугался собственной творческой храбрости. Нельзя исключать из-за того, что как человек набожный и ощущающий он умел всматриваться за горизонт и предвосхищать печальные перспективы. Не для себя даже, а для своих будущих музыкальных громад.

– Я бы сказал немного иначе. Брукнер устрашился не собственной смелости, а реакции общества, и прежде всего высшего музыкального общества на эту смелость. Все-таки в течение всей жизни в личностном ядре композитора доминировала феноменальная неуверенность в себе. И чем больше я вчитываюсь в его биографию и узнаю подробности его жизни, тем больше меня это потрясает – величайший Мастер, подверженный тому, что все острые критические замечания он принимал близко к сердцу и после этого постоянно переделывал свою музыку. Уже перебравшись из провинции в столицу Австро-Венгерской империи, он, в сущности, оставался большим ребенком и сельским учителем музыки из маленького городка Ансфельден рядом с Линцем. Так что это очень трогательная и во многом трагичная история из жизни композитора, фрагменты которой ощущаются в его Первой симфонии.

DSCH – абсолютный гений музыки

– Также для меня важна Первая симфония Гии Канчели – это еще один мой прошлогодний дебют в музыке потрясающего композитора. И свой личный подход к нему я тоже решил начать с Первой, – подчеркнул Антон Шабуров. – К тому же в отличие от Четвертой, Пятой или Шестой, Первая Канчели звучит очень редко. Но я решил пойти в путь с самого начала, чтобы посмотреть на то, как Канчели пришел к Пятой. И меня это тоже сильно поразило. Первую симфонию Канчели написал, будучи молодым композитором, но уже с оригинальным ярким авторским языком. Уже здесь есть вот эти два главных «состояния» его музыки – активное, волевое действие в сочетании с оглушительной звучностью с одной стороны и медитативное движение времени в сочетании с тишиной – с другой. Ну и никуда мне не деться от Первой симфонии Шостаковича, о которой мы с вами подробно поговорили три года назад в Ижевске… Это тоже очень важная для меня история. К тому же в прошлом году я заполнил еще один свой дирижерский пробел, сыграв Вторую и Третью симфонии Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, которые тоже звучат крайне редко. Их же в течение длительного периода у нас считали «шаблонно-пропагандистскими плакатами», и всегда рассматривали «комплектом», хотя эти симфонии невероятно разные по языку, форме, стилистике. Для меня же они стали, во-первых, важными документами своей эпохи, своеобразной «летописью времени», а во-вторых, что ещё более важно, я наконец-то прочувствовал эволюцию гения. Я всегда ловил себя на том, что не очень понимал механизмы трансформации Мити Шостаковича, автора гениальной Первой симфонии, в которой мы слышим большое влияние Глазунова, Скрябина, Римского-Корсакова, к Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу Четвёртой и Пятой симфоний с их абсолютно неповторимым авторским почерком. И вот теперь я ясно вижу эту эволюцию, этот поворот ко Второй после первой и этот скачок от Второй к Третьей именно в смысле языка – гармонии, ритмоформул, инструментовки, и т.д. Как ни странно, именно по лексике Вторая симфония, как мне показалось, ближе к Шнитке, чем к Глазунову, невероятно новаторская даже для сегодняшнего дня. А вот Третья, хотя и очень «рыхлая» по форме, наметила тот самый музыкальный лексикон, который и сделал Шостаковича абсолютно узнаваемым и уникальным гением в истории музыки.

Благородный героизм даже в безнадежном деле

– Быть может, вы помните, как в январе 2021 года мы делились предощущениями надвигающегося времени? И эти предвосхищения были окрашены в тревожные тона. А каким вы чувствуете настоящее продолженное время? С какой музыкой эти реалии и будущее резонируют особо остро?

– А вы знаете, я долго думал над этим вопросом. Один из моих учителей – Юрий Борисович Абдоков – прямой ученик Николая Пейко и Бориса Чайковского, сказал мне однажды: «Когда человеческий мир закончится, будет звучать 39-я симфония Моцарта», – фраза Антона Шабурова заставила напрячь мозги, включить воображение, настроить душу и навострить уши в готовности слушать и слышать. – Порой ловлю себя на мысли, что музыка Малера была уместна еще в относительно благополучных 1911-м, 1912-м и 1913-м году – когда приближение катастрофы явственно ощущалось, но сама катастрофа ещё не произошла. И тогда Малер, или, скажем, «Колокола» Рахманинова, написанные как раз в 1913, звучали именно предостережением, криком о надвигающейся беде. А вот когда всё уже случилось, то как раз хочется слушать музыку Моцарта или Гайдна – островки абсолютной божественной гармонии в жёстко диссонантном и дисгармоничном мире. Вот и сейчас мне кажется, что когда ужасов в новостях столько, что человеческая психика просто не справляется, спасением может стать именно вот эта возвышенная и гениальная в своей гармоничной простоте музыка Венских классиков, позднего барокко или, скажем, такого светлого и солнечного композитора, как Мендельсон. В каком-то смысле вот это надчеловеческое совершенство, скажем, 39 симфонии Моцарта меня пугает. Ты сразу начинаешь даже не думать, а ощущать всю малозначительность любых конфликтов перед лицом бесконечности мира. Ведь отдельно взятая человеческая жизнь в своей основе всегда трагична, а из космоса это все равно не видно, и планета не останавливается в своем вращении вокруг Солнца. Она крутится и летит дальше. Не будет нашей планеты и цивилизации, Солнечная система также полетит дальше. Не будет этой системы, наша Галактика полетит дальше… И так по цепочке, и Вселенная полетит дальше…

– …это не может нас не успокаивать, – откликнулся журналист, и мы на два голоса иронично усмехнулись. – С недавних пор одной из любимейших моих фраз стало категоричное утверждение Натана Перельмана. Известный петербургский пианист и педагог опять же с иронией говорил о том, что «во времена ритмической и психологической неустойчивости нужно запретить играть и слушать музыку Скрябина, и настоятельно рекомендовать играть и слушать музыку Моцарта!»

– Пусть люди играют и слушают то, что хотят играть и слушать! – обнадеживающе улыбнулся Антон Шабуров. – С некоторых пор я запретил себе любые высказывания по принципу «вот так надо делать, а вот так – не надо». Все это очень субъективные вещи, и тут, как мне кажется, любые императивы неуместны. Конечно, когда ты читаешь очередную трагическую новость, то иногда в твоем воображении возникает образ, что звуковой иллюстрацией этого ужаса может послужить музыка Шнитке с её небывалым ощущением безысходного трагизма, или музыка Берга, вгоняющая тебя в чувство липкого ужаса, бессмысленности и обречённости человеческой жизни. Но я всегда стараюсь быть неубиваемым оптимистом и надеюсь, что рано или поздно за всеми этими ужасными новостями будет… весна! Помните, как в популярном стихотворении Юрия Левитанского «Диалог у новогодней елки». А вот будем ли мы при этом живы, совсем не факт…

– …но надеяться в любом случае надо и стараться приближать возможности для новых встреч. Особенно когда они намечены на ту самую весну, – интервьюер намекал на IIРахманиновский фестиваль, который состоится в столице Удмуртии в начале апреля, и на котором Антон Шабуров вместе с Госоркестром республики сыграет «Юношескую симфонию» Рахманинова, его симфоническую поэму «Остров мёртвых» и Шестую симфонию Чайковского.

– Глобально я сохраняю веру в человечество, но на «коротком плече» делать это очень непросто. Тем не менее, я считаю себя человеком, воспитанным на идеалах Девятой симфонии Бетховена – на «Оде к радости» и призыве Шиллера «Обнимитесь миллионы»! И честно говоря, я не хочу быть другим. Пусть наше дело кажется безнадёжным, но и в этом безнадёжном героизме есть своё благородство. Скажем, если у лодки в открытом море образовалась пробоина, и невозможно ни пристать к берегу, ни устранить течь, то единственное, что нам остаётся делать – стараться вычерпывать воду быстрее, чем она прибывает. К сожалению, я давно разуверился в том, что музыка может изменить мир и от чего-то спасти. Но если мы смогли утешить и обнадёжить тех людей, которые пришли в зал на наш концерт, то уже неплохо. Да, это не много, но это и не мало!

Текст: Александр Поскребышев
Фото: Руслан Хисамутдинов