Музыкальный внук Давида Ойстраха

Молодой московский скрипач Равиль Ислямов рассказал об исполнительском искусстве и своих опытах в композиции

Напомним, что во второй половине 87-го филармонического сезона в столице Удмуртии друг за другом выступили сразу трое лауреатов XVII Международного конкурса имени Чайковского. Эту своеобразную серию гастрольных концертов молодых российских музыкальных дарований открывал Михаил Усов, продолжил Константин Хачикян, а в день рождения Петра Ильича – 7 мая в Ижевске – венчал Равиль Ислямов, который вслед за своими коллегами и ровесниками тоже стал главным героем в очередной портретной публикации от Удмуртской филармонии.

В окружении четырех Чайковских

Майский маршрут гастрольных выступлений Равиля Ислямова оказался как всегда плотным и одновременно весьма любопытным. После концерта в Риме в резиденции российского посла в Италии молодой скрипач с перелётом через «обязательный» ныне для россиян Стамбул и Москву приземлился в столице Удмуртии, чтобы впервые в карьере сыграть на родине Чайковского.

После Ижевска Равиля Ислямова ждали выступления в ОАЭ – в ультрасовременном концертном зале Royal Ballroom отеля One&Only Royal Mirage в Дубае, Приморская сцена Мариинского театра во Владивостоке, концерт в тульском Новомосковске, посвященный 95-летию Галины Турчаниновой, и визит в российское Черноземье… Точней в Липецк.

Причём с оригинальной программой, объединившей в интересном творческом предложении произведения сразу трех Чайковских – Петра Ильича, Бориса Александровича и Александра Владимировича.

– Кстати сказать, в римском концерте камерной музыки я играл с пианисткой Дарьей Александровной Чайковской, – живой ум Равиля Ислямова вместе с умением мгновенно реагировать в разговоре на слова собеседника помогли ему развить «фамильную» тему, возникшую на старте эксклюзива для Удмуртской филармонии. – Что касается моего концертного графика, то он сейчас в действительности очень сжатый. Причём до такой степени, что в реальности выглядит намного сложней, чем это может показаться на первый взгляд, – с легкой усмешкой произнёс гость Ижевска, и это интервью-лонгрид из увертюры перешло к основной части.

Неслучайная случайность к музыке

Увлекательной историей для Равиля Ислямова – многогранного утонченного музыканта и личности с исключительно сильным типом нервной системы – оказались его первые шаги на путь в большую Музыку.

– Но она рассказана мной уже «миллион» или даже «миллиард» раз, – с улыбкой музыкант хотел уйти от повторений, но журналист попросил вспомнить давний эпизод из детства, подтверждавший то, как много в нашей жизни зависит от везения и одновременно напоминавший древнее восточное и очень точное наблюдение – любые случайности – неслучайны.

– Ну хорошо, – сдался скрипач и повторил сюжет из биографии. – В родном Владимире во Дворце творчества юных я посещал кружок английского языка. Как было принято говорить, «для общего развития». После одного из занятий, заинтересовавшись музыкальным инструментом, стоявшим в нашем классе, я подошел к пианино, и… запросто подобрал по слуху какую-то незамысловатую мелодию. Увидев и услышав мою игру, может быть, распознав или предвосхитив будущий мой интерес к музыке, педагог по английскому твёрдо заявила моим родителям: «Пока вы не сходите на прослушивание в музыкальную школу, пока там вы не проверите слух и природные данные вашего сына, ко мне на урок можете не возвращаться!» Для меня подобный вердикт был, конечно, невозможен. Всё-таки я охотно занимался английским, потому как собирался стать переводчиком-синхронистом. Это очень интересная, но безумно сложная профессия, в которой необходимо обладать особым складом ума, когда важно не только внимательно слушать иностранную речь, но и молниеносно говорить-переводить. В итоге по совету учительницы английского родители отвели меня на прослушивание в музыкальную школу, и вот так вместо переводчика-синхрониста я вырос в музыканта, – рассмеялся Равиль Ислямов, но получил от интервьюера совсем не музыкальный, а лингвистический вопрос.

Японский язык для медитации

– Как в таком случае надо расценивать ваши нынешние занятия японским языком? Понятно, что они в формате «для себя», но, быть может, это тот самый поиск баланса, медитативных практик и упражнений в образном творческом мышлении в тот момент, когда сложности и скорость течения нашего времени вместе с огромным информационным массивом достигают порой неуправляемых величин и могут подавлять личностное ядро человека?

– Боюсь, что сейчас этого самого времени у меня настолько мало, что я не могу уделять много внимания своим любимым увлечениям – бадминтону, настольному теннису и плаванию. При этом японский язык тоже остается со мной, но из-за серьёзной загруженности я, скорее, не занимаюсь им, а балуюсь. Хотя вы абсолютно правы в том, что сегодня эти занятия сохраняются для меня в виде некоей медитативной практики для отвлечения от скрипки и от музыки. Не потому что я ощущаю какую-то усталость от музыкального искусства. Нет, этого ни в коем случае со мной не происходит. Но все дело в том, что мне важно находить дополнительные способы для вдохновения, для свежести восприятия музыки и реальности, для поиска новых граней в искусстве и в мировоззрении в целом. На мой взгляд, если кроме музыки музыканта не увлекает ничто иное, то и его игра постепенно грозит стать однобокой. Между прочим, как вы уже поняли, из Рима в Ижевск я летел через Стамбул и Москву, так вот в одном из магазинчиков в стамбульском аэропорту я приобрел раскрученную нынче шариковую ручку для каллиграфии, чтобы на редком досуге переписывать в специальную тетрадь тексты на японском языке…

Низкий поклон всем педагогам

Равиля Ислямова можно и нужно называть музыкальным внуком Давида Ойстраха. Не зря же в Московской консерватории молодой скрипач заканчивает класс Александра Винницкого – ученика Давида Фёдоровича и вскоре готовится стать ассистентом Александра Емельяновича.

Хотя, рассказывая о своих учителях, Равиль Ислямов особо уточняет, что благодарный ученик и благородный человек не имеет права забывать ни одного из своих педагогов.

– Для меня это крайне важно, потому как все учителя, которые встретились мне на жизненной дороге, повлияли на то, кем я уже стал и, надеюсь, продолжаю становиться, – с уважительной интонацией в голосе высказывается музыкант и перечисляет имена наставников. – Начну, пожалуй, с Галины Степановны Турчаниновой. Преподавателя Центральной музыкальной школы, у которой в свое время учились Максим Венгеров, Иван Почекин, и которая позже передала меня в руки народного артиста России Александра Емельяновича Винницкого. Думаю, любителям музыки будет небезынтересно узнать, что в консерваторском классе мой профессор практически ничего не показывает студентам на скрипке, придерживаясь того мнения, что с учеником надо работать словесно. В том плане, что на основе своего огромного опыта Винницкий говорит о том, что именно он хочет услышать от ученика, который должен придумать сам, как добиться того, что предлагает педагог. По моему мнению, сейчас редко встретишь наставника, который даёт ученику, если не полную, но очень большую меру свободы самовыражения. Как мне кажется, одна из ключевых задач педагога как раз и заключается в том, чтобы сформировать у подопечного это качество, направив его в правильное русло. Так вот Александр Емельянович умеет добиваться этого в процессе урока, в процессе работы над взятым произведением, давая студенту на выбор, к примеру, несколько вариантов аппликатуры, а затем просит в самостоятельных занятиях сравнить их, проанализировать и выбрать наиболее понравившийся или наиболее удобный из них. Затем на базе твоего выбора он выстраивает алгоритм дальнейшего обучения. Это же самое относится, допустим, к фразировке, когда ученик всегда может посоветоваться с учителем, высказать свои мысли и назвать предпочтения. Причём профессор нередко не скрывает собственного искреннего удивления от того, что в голову ученика пришла очень интересная убедительная идея, и соглашается с этой трактовкой. Не могу обойти вниманием и еще один важнейший момент – в Московской консерватории Александр Винницкий учился у Давида Ойстраха и является продолжателем традиций, заложенных этим величайшим музыкантом ХХ века. И в будущем мне бы тоже очень хотелось стать в какой-то степени продолжателем этой линии в отечественной скрипичной школе.

– По крайней мере, через педагога вас уже сегодня можно называть музыкальным внуком Давида Федоровича Ойстраха!

– Да, я это понимаю и всегда с огромным интересом слушаю, когда порой в ходе занятия Александр Емельянович рассказывает разные удивительные сюжеты, связанные с его воспоминаниями о Давиде Фёдоровиче. Кстати сказать, упомянув о наследии выдающегося скрипача, дополню, что в нескольких камерных программах мы играем в дуэте с пианистом Сергеем Давыдченко – музыкальным внуком Льва Оборина. Этот пианист играл в дуэте с Ойстрахом, и свои посвящения этому великому творческому союзу мы с Серёжей уже исполняли в Малом зале Московской консерватории и в концертном зале Мариинского театра.

Истинные интеллектуалы и интеллигенты

– Скажите, Равиль, а что вы почерпнули от участия в нескольких мастер-классах, которые проводил Борис Кушнир – еще один авторитетнейший мэтр в отечественной скрипичной педагогике?

– Здесь важно подчеркнуть, что на занятиях с Борисом Исааковичем у меня не было слишком много времени, чтобы проникнуться, осознать и прочувствовать всю глубину его преподавательского мастерства. При этом нельзя было не ощутить того, что он потрясающе знает технологию игры на скрипке. Тем более что во время занятий Кушнир и сам говорил о том, что «научит до миллиметра тому, какой палец куда поставить на грифе и куда его двигать». После этого твои пальцы действительно останавливались и нажимали струны в самой нужной точке грифа и делали это с точностью до доли миллиметра!

– Это же походит на какое-то педагогическое чародейство! – журналист не удержался от того, чтобы не воскликнуть от восхищения.

– Бытует мнение, что любое чародейство, любая магия – это не до конца выученный урок по физике. Ну или по химии, – в ответ Равиль Ислямов не сдержал смеха. – Хотя, в принципе для многих людей Музыка сродни магии или сопряжена с метафизикой. Признаться, в этом я сам убеждаюсь всё больше и больше, замечая, как музыка других композиторов или музыка, которую я пишу, взаимодействует с эмоциями людей. Это что-то непостижимое, потому что, казалось бы, простые звуковые волны, самые обыкновенные колебания воздуха рождают в человеке настолько сильные эмоции, что в абсолютной форме они бывают способными побудить его сделать то, что может повлиять не только на его жизнь, но и придать энергии и решимости изменить окружающий мир. Разумеется, в этом смысле я совсем не претендую на то, чтобы моя музыка побуждала бы кого-то на грандиозные изменения на земном шаре. Тут я пока очень мелкий музыкант, которому ещё не под силу столь огромная ответственность. Но при этом, когда мне приходится выступать перед многотысячной аудиторией в крупнейших концертных залах, то я с большой осторожностью подхожу к тому, что буду исполнять. Но это очень долгий разговор, а потому я завершу взятую тему наблюдением о том, что даже разовые уроки у Бориса Кушнира всегда приносили мне очень большую пользу. Не хочу сравнивать двух педагогов, но и Александр Емельянович, и Борис Исаакович по своему воспитанию, поведению и личностным качествам очень походят. Они одной закалки, если можно так выразиться, оба обходительные, учтивые, вежливые, и общаться с ними доставляет мне одно удовольствие. Это истинные интеллектуалы и интеллигенты. Ни разу я не видел и не слышал, чтобы они на кого-то поругались. И даже если они чем-то недовольны в игре учеников, то донесут до них реакцию недовольства настолько тонко и деликатно, что человек поймет то, что необходимо исправить и улучшить. Полагаю, что это довольно важная часть педагогического искусства, его такта, выдержки и деликатности, когда ученик чувствует, что не сделал ошибку, а нашёл место, которое можно улучшить. А это, поверьте, большая разница в восприятии собственной игры, когда ты укрепляешь веру в свои силы…

Общий язык со скрипкой Гварнери

В биографии 23-летнего Равиля Ислямова отдельными особняками выглядят два выхода на Международный конкурс имени Чайковского в Москве – в июне 2019 года и через четырехлетие.

– Конкурс один, но подходы и итоги для вас, наверное, получились разными. Не только в результатах, но и в смыслах, ощущениях и рефлексиях по многочисленным поводам, не так ли?

– Так и было, тем более что скрипку от Джузеппе Гварнери «дель Джезу» 1735 года рождения, на которой прежде играли Джованни Виотти и Кэтлин Парлоу, я впервые взял в руки всего за две недели до первого тура XVI конкурса Чайковского! – воскликнул Равиль Ислямов.

Одного этого предложения даже неофитам музыки хватило бы для того, чтобы оценить то, насколько высоко взлетел для юного тогда скрипача уровень стрессовых обстоятельств.

– Тем не менее, даже в этом жутком цейтноте и стрессе – всё-таки к конкурсу Чайковского я шёл всю свою жизнь, мне предстояло наладить контакт с этим легендарным инструментом, – музыкант продолжал новое откровение. – И без того в моей голове в тот момент была «полная каша», окружал полный кошмар, и тут Санкт-Петербургский Дом музыки предоставил мне эту великую скрипку! Но, посчитав, что было бы очень глупо получить эту скрипку и не выйти с ней на конкурс Чайковского, я начал заниматься по 25 часов в сутки в течение двух недель и дебютировал на престижном конкурсе, носящем имя знаменитого уроженца Удмуртии. И скажу прямо и честно, сыграл там неплохо.

– Не зря же жюри признало вас «Лучшим музыкантом второго тура, который не вышел в финал», – журналист усмехнулся двусмысленности этой утешительной формулировки.

– Да, но я немного про другое, – черёд усмехнуться настал для Равиля Ислямова. – Про то, что я всё-таки успел найти общий язык с новой для меня скрипкой, и она мне в тот момент очень сильно помогла. При этом у меня было трезвое понимание ситуации, когда в восемнадцатилетнем возрасте мне практически нереально было пройти в третий решающий тур. Шансов на это у меня было очень мало, но свою программу-минимум – оказаться во втором туре – я выполнил. А вот в июне 2023 года участвовать в таком крупном конкурсе мне было намного легче. Я чувствовал себя намного свободней, избавившись от зажатости и скованности, которые я ощущал за четыре года до этого. Можно даже сказать, что во второй раз играть на конкурсе Чайковского я выходил на сцену, что называется, как к себе домой, чётко разумея, что сейчас мне нужно сделать и как сыграть не просто правильно, механистически высчитав все «два плюс два» с точностью до миллиарда знаков после запятой, а сделать Искусство. Вот это, на мой взгляд, и стало самым главным для меня на XVII конкурсе с именем Петра Ильича, – завершил эпизод обладатель серебряной медали.

По-настоящему страшная Соната

– В минувшем апреле во время III Рахманиновского фестиваля в Ижевске в беседе с Константином Хачикяном я ненадолго вывел наш разговор за рамки XVII конкурса Чайковского, коснувшись памятных событий в стране в июне 2023 года. А с какими эмоциями вы играли в тот момент?

– В программе своего конкурсного выступления для второго тура я выбрал Первую сонату для скрипки и фортепиано Прокофьева. Как и многие другие прокофьевские сочинения, написанные в 40-е годы ХХ столетия, это произведение было посвящено композитором осмыслению страшных событий Великой Отечественной войны, потрясших всю страну. И когда я сыграл эту сонату в июньские дни 2023 года, то вечером мне позвонил Александр Емельянович Винницкий и сказал: «Вот сейчас это было по-настоящему страшно!»

Два эшелона эмоциональных состояний

Равиль Ислямов являет собой нечастый нынче пример музыкального дуализма – в высоком исполнительском искусстве с успешными опытами в композиции.

– Практики в композиционном пространстве помогают добирать то, чего вам, может быть, не достает в исполнительстве? – интервьюер задался еще одним актуальным вопросом к гостю Ижевска.

– Нет, наоборот. Скорее, потребность писать свою музыку возникает не из-за того, что мне чего-то не хватает как исполнителю, а в ситуации переизбытка. Попробую объяснить свою мысль. У музыканта, естественно, большинство концертных выступлений происходит в режиме реального времени. При этом исполняемую музыку можно записать в студии или сохранить аудио- или видеозаписи с концертов. Но всё равно это будет воспроизведением некоей невидимой линии, которая идёт от композитора до исполнителя и передается слушателям. Но записи сохраняют и транслируют, грубо говоря, «меня прежнего», а в прошествии времени я уже успел стать иным, с изменившимся видением на музыку, когда я могу сыграть её иначе, потому что по-другому чувствую, и по-другому думаю. Между тем, на записях вполне можно учиться, и я счастлив, что звукозапись вошла в обиход настолько давно и прочно, что мы можем послушать сохранившиеся записи Ауэра, Ойстраха, Когана… Из этих записей музыканты могут почерпнуть очень много полезного для себя, что повышает не только общий уровень исполнительства в целом, но и живущих нынче конкретных скрипачей. При этом, как мне кажется, эти возможности отрицательно влияют на то, что искусство грозит обмельчать, потому что исключается прямое общение со зрителями, становясь косвенным отражением музыканта. Мне же думается, что любое произведение искусства не существует, если на него человек не смотрит вживую. Пожалуй, эту сложную мысль я не совсем правильно объясняю…

– …но я прекрасно понимаю, о чем вы говорите.

– Однако давайте вернемся к теме композиции. В исполнительстве существует прямая связь между музыкантом и зрителем, и когда мы это делаем в формате «здесь и сейчас», то, как правило, я делюсь с публикой своими эмоциями, которые «лежат на поверхности», т.е. эмоциями внешней оболочки, которые зритель сможет, условно говоря, примерить на себя. Но ведь у меня есть и внутренние чувства, есть те самые глубокие переживания, которые очень важны для меня, когда я нахожусь наедине с собой. И записывая эти состояния на ноты как в свои сокровенные личные дневники, существует вероятность того, что они могут остаться навсегда. Если, конечно, время сохранит их для истории. И опять же для поклонников музыки. Недавно в родном Владимире я играл сольный концерт и на бис исполнил пьесу собственного сочинения «Ностальгия» (в ижевском выступлении с Государственным симфоническим оркестром Удмуртии под управлением маэстро Николая Роготнева после Скрипичного концерта Чайковского и Интродукции и рондо-каприччиозо Сен-Санса Равиль Ислямов сыграл на бис свой романс «Прошу тебя, постой» – прим. авт.). После этого за кулисы ко мне пришли пообщаться несколько моих земляков, и в их глазах я увидел слезы. Не скрою, мне было очень приятно, что у меня получилось донести до них свои чувства, которые я положил на музыку, уловив, что слушатели сопереживают им. И для меня подобный отклик означал, что мои творческие задачи как композитора и исполнителя были выполнены.

– Сказав, что в авторской музыке вы пишите свой дневник, получается, что вы не прочь доверить его некоторые страницы чужим взорам?

– Верно, я совсем не прочь доверить эти страницы другим людям, особенно когда это делают исполнители высокого уровня. К тому же в своём музыкальном дневнике я не пишу никакого компромата! – отозвался Равиль Ислямов и заразительно расхохотался.

Скрипичный концерт без страха и упрека

– Замечательно! А вот мне любопытно, как продвигается ваша работа над Скрипичным концертом?

– Я знал, что этот вопрос прозвучит! – снова хохотнул герой нашего нового лонгрида.

– Не страшно обращаться к этому жанру на фоне величайших Скрипичных концертов, написанных прежде Бетховеном, Мендельсоном, Брамсом, Брухом, Чайковским, Сибелиусом и Шостаковичем?

– Нет, совсем не страшно. А зачем бояться, когда я понимаю, что это будет другая музыка. Да и себя я не ставлю в один ряд с этими великими композиторами. Я сам не пытаюсь сравнить себя с ними и не прошу кого-то делать это. Но, по правде сказать, композиторская работа в жанре инструментального концерта в действительности очень тяжёлая. Не в смысле трудоёмкая. Просто из-за плотного гастрольного графика и учёбы в консерватории сейчас я очень многое не успеваю сделать. Хотя мне и осталось-то дописать всего два маленьких места и немного «причесать» уже сделанную оркестровку, убрав «лишние ноты» там, где мне не очень понравилось, как я разложил партитуру по инструментам. И когда моих первоочередных дел навалилось на целую гору, я не знаю с какой стороны подступиться к ней. В итоге не подступаюсь, а ворох дел продолжает нарастать. К тому же предстоящая летняя сессия уже серьёзно давит на меня. Как и то, что до конца мая я должен успеть сдать консерваторским педагогам сразу три реферата!

Звуки от Земли для внеземных цивилизаций

– А тут ещё это интервью, отнявшее у вас столько времени – низкий поклон за то, что нашли его и слова благодарности за эту увлекательную для меня и, надеюсь, для наших подписчиков встречу. Поэтому финишный вопрос. У Московского ансамбля современной музыки есть репертуарная программа «Сто партитур, которые надо обязательно взять на необитаемый остров». А я спрошу у вас нечто подобное, но чуть в изменённой интерпретации. Какую музыку из всего необъятного искусства звуков при возможности вы бы отправили во Вселенную?

– Есть ли у меня право выбрать несколько произведений? – тонко сыронизировал Равиль Ислямов и, получив утвердительный кивок, перечислил свою версию музыкальных творений от Земли для внеземных цивилизаций. – Безусловно, это будет музыка Рахманинова! Думаю, что Второй и Третий фортепианные концерты. Я их очень люблю не только потому, что они связаны с тёплыми воспоминаниями из моего детства, но и из-за того, что сполна характеризуют великую русскую культуру. К этой музыке я бы добавил Первый скрипичный концерт Шостаковича, охватывающий сразу несколько узловых пунктов в истории нашей страны и тяжёлый период в жизни не только Дмитрия Дмитриевича, но и для многих других советских музыкантов – как для композиторов, так и для исполнителей. Да и вообще для всех думающих и чувствующих людей в принципе. Это гениальная музыка! Как и Девятая симфония Бетховена с её «Одой к радости» и призывом к людям: «Обнимитесь миллионы!». Учитывая то, что мне нравится французская музыка – очень другая в сравнении с вышеупомянутыми произведениями, с её азиатскими нотками, созерцанием мира, с её импрессионизмом и экспрессионизмом, во Вселенную я бы отправил Сонату Франка и «Послеполуденный отдых Фавна» Дебюсси. Впрочем, как и «Вальс» Равеля, который удивительным образом показал историю и эволюцию этого танца от самых его истоков до полного разрыва этого жанра.

ТЕКСТ: Александр Поскребышев;
ФОТО: Руслан Хисамутдинов.