Первородный Мусорянин и «Солнечный богач»
Дирижер «Оркестра непокоренных» из Донбасса рассказал о своем отношении к музыке и личностям Мусоргского и Прокофьева
В событийной линейке II Рахманиновского фестиваля выступление Донецкого академического симфонического оркестра имени Сергея Прокофьева можно было рассматривать как кульминационную точку. На родине Чайковского – в Воткинске и Ижевске – дончане, которых сегодня называют «Оркестром непокоренных», сыграли произведения Глинки, Мусоргского, Чайковского, Рахманинова и Шостаковича. После этого в компактном интервью для Удмуртской филармонии молодой дирижер Михаил Илющенко раскрыл своё отношение к музыке Модеста Петровича Мусоргского – одного из юбиляров в отечественной культуре в нынешнем году, а также подобрал краски, которыми написал эскиз к портрету одного из самых знаменитых уроженцев Донбасса.
«Расходилась, разгулялась сила-удаль молодецкая»
– Личность и творчество Мусоргского представляются мне нечто стихийным, первородным, а его талант многогранным и феноменальным, наделенным от Бога, – уже первое предложение в монологе маэстро Илющенко было напитано высокой концентрацией опробованных размышлений и пережитых эмоций. – Все знают, что Модест Петрович не получил классического музыкального образования и, по всей вероятности, это могло поспособствовать тому, что он стал настоящим новатором и смелым первооткрывателем нового музыкального языка и мышления, который в своем творчестве всегда старался двигаться «к новым берегам». Хотя многие современники не признавали музыку Мусоргского. Скорее всего, это происходило потому, что она опережала свое время, противоречила принятым классическим нормам, но позже уже в ХХ веке произошло возвращение к его сочинениям, к их оригинальному – не отредактированному и не подчищенному – языку в авторских редакциях. Для меня музыку Мусоргского очень точно олицетворяет строчка из его оперы по пушкинской поэме «Борис Годунов» – «Расходилась, разгулялась сила-удаль молодецкая!» с народными пра-пра-истоками, древнейшими архетипами и исключительной природной аутентичностью. А еще в Мусоргском мне близок его интерес к раскольникам, раскольничьей культуре и старообрядческим песнопениям, которые композитор использовал в другой своей гениальной опере «Хованщина» с образом Досифея, вдохновленного фигурой протопопа Аввакума. Есть в этой музыке нечто такое тонкое и живописное, что наводит на ассоциации с известными суриковскими полотнами…
Если помимо двух величайших опер Модеста Петровича рассматривать только циклы «Картинки с выставки», «Без солнца», «Детская», «Песни и пляски смерти», то можно категорично и громко заявлять о том, что уроженец Псковщины навечно вошел в историю мировой музыкальной культуры.
И Михаил Илющенко полностью солидаризируется с этим утверждением и тут же добавляет к ним еще два творения Мусорянина, как называли отставного офицера и композитора его друзья по «Могучей кучке».
– Это два потрясающих хора, на которые по какой-то непонятной для меня причине, мало кто сегодня обращает внимание. Имею в виду «Поражение Сеннахириба» и «Иисус Навин», – дирижер добавил два произведения Мусоргского и завершил первый из двух сюжетов в интервью тезисом с открытым смыслом. – Наверное, это происходит потому, что мы пока открыли далеко не все грани гения и феномена выдающегося композитора и большого человека…
Острота и ирония «непобедимого скифа»
Имя, которое носит оркестр из Донбасса, давало отличный повод-предлог для того, чтобы попросить молодого дирижера обозначить его отношение к музыке и личности Сергея Прокофьева, художническая особица которого как будто входила в противоречие с его человеческими качествами.
– А вот я не вижу здесь никакого противоречия, – откликнулся Михаил Илющенко, фокусируя собственный взгляд на образе Сергея Сергеевича. – Потому что личность и творчество Прокофьева для меня органичны. Каким он был человеком, такая у него и музыка – жёсткая, колючая, острая, саркастичная и ироничная до максимального предела. Но в то же время в прокофьевской музыке есть солнечность и что-то скифское, что метко замечал в Прокофьеве наблюдательный Константин Бальмонт. Замечал в эпитете «Солнечный богач», или в строчке «И в бубен солнца бьет непобедимый скиф». Между прочим, Бальмонт остается одним из моих любимейших поэтов. Все поклонники музыки знают, что у Бальмонта есть знаменитое стихотворение «Третий концерт». Однако далеко не всем известно, что свой Концерт для фортепиано № 3 до мажор ор. 26 Прокофьев посвятил именно Бальмонту. Кстати сказать, 23 апреля в день рождения Сергея Сергеевича именно в Донецке наш оркестр в рамках большого гастрольного тура по России сыграет Третий фортепианный концерт Прокофьева. В музыке этого творения слышна солнечность, ясность и классичность мышления великого композитора. Он классик по мышлению и в тоже время рационалист, личностное ядро которого основывалось на непреклонности характера. Ну, о чём говорить, если всю свою жизнь Прокофьев собирал негативные отзывы и рецензии критиков о себе, вырезая их из газет и журналов, а потом приклеивая их на страницы специального альбома. Потому что Сергею Сергеевичу доставляло удовольствие читать критику, ругань и негатив в свой адрес, а затем смеяться над своими хулителями.
«Мне уже все равно…»
«Единственным композитором, чьей музыкой Прокофьев интересовался по-настоящему помимо своей, был Стравинский». Эта фраза французского композитора Франсиса Пуленка довольно точно подмечала один из центральных сюжетов в жизненной гамме уроженца села Сонцовка на Донбассе и заключила тему, взятую в монологе Михаилом Илющенко.
– Существует версия, объясняющая причину возвращения Прокофьева из-за рубежа в Советскую Россию, – напомнил маэстро Донецкого оркестра. – Когда Сергей Сергеевич понял, что за океаном не сможет выдержать конкуренцию с Игорем Федоровичем… А приехав в СССР, он увидел, что в советской музыке доминирует Шостакович. Причем, несмотря на суровые события, которые произошли в судьбе Дмитрия Дмитриевича в 30-е годы, а позже и в жизни многих его коллег, обвиненных в формализме, Шостакович смог сохранить своё творческое лицо, а вот Прокофьев, по мнению ряда музыковедов, к большому сожалению, все-таки что-то потерял в собственном творчестве. И я склонен разделить эту точку зрения. Наверное, поэтому мне более близки сочинения Прокофьева, написанные до периода эмиграции и в первые годы после возвращения в Советский Союз. Хотя из театральной музыки Прокофьева я очень люблю его поздние оперу «Война и мир» и балет «Золушка». Причем музыку к «Золушке» я люблю даже больше, чем его музыку к балету «Ромео и Джульетта»…
Эта мысль Михаила Илющенко заставила вспомнить ярчайший эпизод из встречи, которая по счастливому случаю произошла у филармонического обозревателя два года назад во время VIмарафона искусств «НА РОДИНЕ ЧАЙКОВСКОГО».
В марте 2022 года в пуле наставников фонда «Новые имена» в Ижевск приехал на прослушивание юных музыкантов известный флейтист и педагог Московской консерватории Олег Худяков. Зная о том, что Олег Валентинович приходится племянником знаменитому советскому пианисту Анатолию Ведерникову, я не мог не заговорить с гостем о Прокофьеве.
Все дело в том, что Анатолий Ведерников не только много работал с Сергеем Сергеевичем, исполнял его музыку, инструментовал Седьмую симфонию по пометкам композитора, делал клавиры Пятой симфонии и балета «Каменный цветок», но и дружил с творцом.
– Когда в 1945 году незадолго до окончания войны Прокофьев закончил Седьмую симфонию, в Союзе композиторов ему предложили изменить финал. «Он у вас какой-то расплывчатый, растворяющийся, а скоро наша Победа и надо закончить чем-то жизнеутверждающим!» Причем Прокофьев не поехал в Союз композиторов на проигрывание и обсуждение этой симфонии, где как раз присутствовал Анатолий Ведерников, – рассказывая об этом эпизоде, Олег Худяков погружал меня – восхищенного и завороженного – буквально в учебник по истории отечественной музыки. – По словам моего дяди, все-таки было видно, что Сергей Сергеевич очень переживал, чем закончится обсуждение его музыки. Это проявилось в том, что на даче на Николиной горе он ходил по шоссе, ждал с вестями Анатолия Ивановича, хотя на людях мог «играть в безразличие». Выслушав Ведерникова, Прокофьев абсолютно неожиданно для него легко согласился изменить финал. «Сергей Сергеевич! Но вы же раньше ни одной нотой не могли поступиться, а здесь запросто огласились переделать! Почему?!» – спросил тогда у Прокофьева мой дядя. «А знаешь, Толя, потому что мне уже все равно», – произнес композитор и тяжело вздохнул…
Текст: Александр Поскребышев