Сила предков. Глава четвертая.

К пещере стекалось все больше и больше гоблинов. Слухи разносились подобно лесному пожару. Однако, скорбных лиц в этом столпотворении читатель бы вряд ли увидел, - сказывалась специфика гоблинской жизни. О ней сейчас мы вкратце и расскажем.

Гоблины, а тем паче орки, редко умирают своей смертью, от естественных причин. Их век зачастую короток и заканчивается не потому, что биологические часы носителя остановились, а потому, что носителю проломили череп. Или он навернулся со скалы. Или подавился здоровенной костью – и так далее. Поэтому к смерти от старости у зеленокожих было почти божественное почтение. Гоблин или орк, умерший просто потому, что он умер, навсегда оставался в памяти потомков и сородичей. Все присутствующие испытывали глубочайшее благоговение перед свершившимся фактом, раз за разом переспрашивая – а не вранье ли это? Наиболее рослые с любопытством вставали на цыпочки в попытке поймать тот момент, когда почившую будут выносить из пещеры для торжественного погребения.

В саму пещеру были допущены только избранные – вождь племени, главная повитуха, две ее помощницы и Козявка, как ближайший родственник. Пока вождь вместе с повитухой бурно обсуждали детали процесса погребения, в которых оба были не слишком сведущи, Козявка сидел возле кровати, на которой лежала бабушка.

Гоблинам, как и оркам, не свойственны душевные муки. Гибель сородичей не вызывает у них таких чувств, какие вызывает у людей. Вид поля боя, усеянного телами товарищей, вызовет у орка мысли в духе «Отличный выдалась рубка!», а у гоблина «Ну хорошо, что не меня». Но то ли несвойственная для его племени близость с бабушкой, то ли склад ума вызывали у него незнакомые чувства. Неприятные чувства. Если бы он мог рыдать, он бы рыдал навзрыд. Но он не мог. Он всего лишь молча сидел возле кровати, опустив голову в пол пещеры, ни о чем не думая. Никогда больше он не выпьет ее душистого эля, никогда он больше не будет ткать с ней ковры или вырезать свистульки и погремушки. Никогда он больше не услышит ее хриплый смех и не послушает истории о дедушке. Козявка испытал неведомое доселе для гоблина одиночество, что было уж совсем несвойственно для его племени.

Наконец, вождь и повитуха сошлись на примерной картине предстоящей церемонии. Повитуха, толстая гоблиниха по имени Рожаница, вошла в комнату с ушатом воды, чтобы омыть умершую. Две помощницы принесли черный саван, чтобы укутать ее тело. Вождь терпеливо ждал возле заготовленных носилок. Козявка поднял голову и посмотрел на вошедших, потом в последний раз посмотрел на бабушку. Спустя пару мгновений гоблин встал, чтобы не мешать проведению церемонии.

Выйдя из пещеры, он увидел, что гоблинов стало еще больше. Сегодня все работы были прекращены, чтобы все племя могло поучаствовать в церемонии погребения, и даже кураторы-вампиры не посмели бы сказать что-то против. Говорите что хотите, но даже силам Зла ведомо понятие о традициях. На горизонте маячили орки, которые тоже пришли посмотреть на предстоящий вынос тела. Вождь Разорг прислал своего самого верного телохранителя, Базода, как представителя от орочьего племени. Базод стоял на холме, скрестив руки на груди, пристально наблюдая за входом в пещеру.

Принесли плетеные носилки. Их должны были нести четыре гоблина, но Козявка пожелал, чтобы их было трое – он сам, вождь и повитуха. Никто не спорил. Тело бабушки, закутанную в саван, бережно уложили на носилки. Повитуха и вождь взялись спереди, Козявка взялся сзади. Когда они вынесли тело из пещеры, по толпе гоблинов прокатился восторженный вопль. Гоблины приветствовали своего сородича, которая смогла уйти их жизни тогда, когда она сама пожелала. Звучали песни, звуки погремушек и барабанов, гоблины хлопали в ладоши и громко стучали ногами. Процессия двинулась.

Их путь лежал через долину прямиком к Когтю – высокой горе, откуда, по поверию гоблинов и орков, они и спустились на эти земли. Там была пещера, в которой давным-давно было вырублено 57 ниш, в которых должны покоиться все умершие зеленокожие – орки и гоблины. Несмотря на их трения в жизни, перед Смертью все были равны. По поверью, когда все ниши заполнятся, Тром восстанет из мертвых и призовет всех зеленокожих для последнего похода, который сотрясет землю. Роль гоблинов не уточнялась.

Спустя час огромная толпа подошла к Когтю. Вождь с повитухой и Козявкой остановились и аккуратно положили носилки на землю, чтобы перевести дух. Малыш гоблин, запрокинув голову, смотрел на гору, силясь разглядеть ее вершину, утопающую в облаках. От ее высоты дух захватывало, и даже в легендах не было ни одного упоминания о тех, кто смог достичь ее вершины. На секунду у Козявки появилось жгучее желание сделать это, но он быстро отогнал эту мысль. Как он вспоминал позднее, он словно почувствовал, что еще не время для чего-то подобного.

Наконец было решено двигаться дальше. К пещере вела извилистая тропа, по которой едва-едва можно было пройти рядом даже двум гоблинам. Толпа, в которой виднелись, помимо зеленокожих, тролли, кентавры и даже парочка некромантов, осталась на месте, но не расходилась. Восхождение должны были совершить лишь те, кто нес носилки. Так они и начали восхождение – вождь и повитуха шли спереди, а Козявка шел сзади, под аккомпанемент улюлюканий, песен и грохота щитов и всего, что попалось под руку.

Восхождение было тяжелым. Тропа петляла то влево, то вправо, резко поднималась и несколько раз даже опускалась в низины. Скалы были голыми, на них почти ничего не росло – только редкие пучки пожухлой, желтой травы. Не было ни птиц, ни мелких зверушек – вся живность избегала Коготь, как огня. Дело было то ли в том, что здесь просто ничего не росло и было нечем поживиться, то ли дело было в самом Когте и гробнице, к которой просто так не решались подходить не только суеверные зеленокожие, но и другие соседние племена и народы, вплоть до вампиров – древние гробницы штука такая, их лучше лишний раз не посещать.

Руки нестерпимо ныли от усталости – Козявка шел сзади и отчаянно пытался держать носилки ровно, что получалось с трудом. Ручьи пота, который он тщетно пытался утереть о рубаху, застилали глаза, гоблин регулярно спотыкался и напарывался то на острые камни, то проваливался в небольшие расщелины. Его поддерживал лишь сверхъестественный ужас перед самой мыслью о том, что тело бабушки может свалиться с носилок и что она останется на этой каменной тропе навсегда, истлев и обратившись в прах, превратившись в кучу гнилого мяса и костей. Поэтому Козявка крепче сжимал рукояти носилок и беззвучно ругался самыми гнусными словами, которые почерпнул из чужих наречий. Несколько раз они останавливались на небольших площадках, чтобы немного перевести дух и сделать несколько глотков воды из кожаной фляги. И на каждом таком привале Козявка не мог отвести взгляд от Когтя.

Поговаривали, что эту гору здесь воздвигли давно забытые орочьи боги, а обтесали и придали такой зловещий вид боги гоблинские. Главный шпиль действительно похож на огрмоный коготь невиданного чудовища, отчего ходила и другая легенда – давным-давно, еще на заре времен, боги сразили первобытное чудовище, столь огромное и ужасное, что один его коготь был размером с гору. Мол чудовище это блуждало в бескрайнем пространстве и, сраженное, осталось болтаться в пустоте, пока постепенно не обросло земной твердью. Плоть его покрылась гранитными плитами, сосуды и вены стали туннелями, чешуя, частично опаленная и разорванная невероятными ударами Древних, содержала в себе все мыслимые и немыслимые металлы, которые ныне все извлекают из земли; и за много-много дней, что невозможно сосчитать по рукам всех гоблинов в мире, чудовище окончательно скрылось под землей, лесами и реками – остался лишь Коготь, как немое напоминание об этом страшилище.

Козявке всегда было интересно, что же стало с дерьмом чудовища, но он предпочитал об этом не спрашивать – ответ мог быть слишком шокирующим.

К полудню они достигли входа в пещеру. Козявке он показался вполне обычным – ни барельефов, ни устрашающих статуй, ни чего-то другого, что можно было бы ожидать от древней гробницы. Пещера, вход в которую обрамляли три каменные глыбы – две были вкопаны вертикально в землю, а одна положена сверху – с абсолютно голым каменным плато перед ним. Однако повитуха рухнула на колени и начала бубнить под нос сбивчивые молитвы. Вождь подошел к козявке и положил руку ему на плечо:

- Вот мы и пришли. Давай передохнем малясь, да внутрь пойдем.

Козявка устало присел на камень. Он старался не смотреть в сторону носилок, на которых лежала бабушка, прикрытая темным саваном. Интересно, где сейчас ее дух?

Козявка озвучил этот вопрос вождю. Вождь, помедлив, ответил:

- Брума сейчас в царстве духов. Туда попадают все зеленокожие, что орки, что гоблины. Особые чертоги там заготовлены для тех, кто ушел из жизни сам.

- И там ей тоже придется убираться за клыкастыми дылдами.

Вождь призадумался.

- Я не знаю, Козявка. Мне хочется верить, что нет. Иначе какой вообще во всем этом смысл?

- Лудиг не даст свое племя в обиду, - твердо сказал повитуха. Она выглядела измученной – подъем дался ей нелегко. Лудиг был великим гоблином, - продолжила она, - и все в царстве духов находятся под его защитой.

Козявка повернул голову в сторону горы. Она была огромной и выглядела довольно зловеще – крутые скалистые уступы, редкая растительность, и почти полное отсутствие солнечного света рядом с ней. Коготь словно поглощал весь свет вокруг себя – а ведь был полдень, и на небе не было ни облачка.

С горой явно было что-то не то. Не просто так, видно, ее выбрали предки для усыпальницы Трома и Лудига тысячу лет назад. Козявка впервые был здесь.

Оторвавшись от рассматривания горы, он с удивлением обнаружил, что вождь с повитухой притихли и беззвучно бубнят охранные молитвы. Они были явно напуганы, в отличие от Козявки. Это его позабавило. Не будь он таким легкомысленным, он бы отметил, что это не первый раз в его жизни, когда он спокойно реагирует на то, что остальных приводит в ужас или трепет.

Надо было как-то отвлечь их, потому что в одиночку он не справится.

- Эй, Главная Башка, а скажи-ка мне, скока вообще нашего племени там лежит?

Вопрос пришлось повторить еще раз, для пущего эффекта швырнув камень. Вождь вышел из оцепенения.

- Да Карум его знает, - ответил Башка, потирая плечо, - рукав то с историями завалило еще когда? Палец, палец… Две руки и два пальца зим назад. Тогда вождем был Бурдюк, а ему как-то пофигу были все наши руны. Клыкастых там, вроде, пара рук лежит, да и они сами то ничего не помнят. Эти-то придурки уж точно сами не подыхают, будь они неладны.

- А внутри там чего может быть?

- Горы барахла, что предки награбили, две плиты – Трома и Лудига, - и скелетухи предков. Карум его знает, ужо там то точно никого из тех, кто щас живет, не было.

Козявка призадумался.

- Погоди, то есть там может и не быть ничего?

Вождь пригрозил ему кулаком.

- Давай-ка ты помалкивай, Козявка, а то Коготь с тебя живо шкуру сдерет! Пошли лучше внутрь скорее.

Повитуху пришлось оставить снаружи – та наотрез отказалась идти внутрь. Обливаясь потом, два гоблина подняли носилки и шагнули во тьму пещеры.

Гоблины хорошо видели в темноте, однако они плутали внутри несколько часов по запутанным тоннелям. Тут и там они с удивлением натыкались на полуистлевшие кости, обломки факелов, куски ткани – один раз Козявка даже споткнулся о шлем. В одной из зал, в которой они остановились перевести дух, вождь нашел остатки костра и пробитый бурдюк с водой. В пещере явно кто-то побывал, причем недавно.

Это насторожило обоих гоблинов. Оставив носилки на полу, вождь вертел в руках найденный бурдюк с водой. Козявка пытался примерить на голову шлем – он был ему мал. Значит, не орки, не тролли точно. Кентавры? Кентавр бы сюда вряд ли пролез. Нежити здесь делать нечего, оборотням тоже, вампиры сюда точно не сунутся – не испугаются, так просто побрезгуют. Шлем был необычного вида – легкий, подбитый изнутри чем-то мягким, со стальной ободом где-то на два пальца от нижней части. По бокам висели нащечники – на левом был кожаный ремешок, на правом – пряжка. В верхней части он был несколько выпуклым – судя по всему для того, чтобы при попадании лезвие соскальзывало в сторону. Сзади болтался характерный широкий назатыльник, который был подвижным. Там, где у неведомого владельца должны были быть уши, были полукруглые вырезы – владелец явно заботился больше о своем слухе, нежели чем о сохранности ушей. Нет, таких шлемов Козявка не видел никогда. Он поделился своими мыслями с вождем. Тот подошел и взял шлем в руки. Немного покрутив его в руках, он, наконец, сказал:

- Человечий. Точно человечий. Но старый, таких нынче не делают.

- Старый? Ты то откуда знаешь, Главная Башка?

- Бывал я в набеге одном, руку зим назад, таких шлемов не видал. Сейчас человеки больше в других ходят, на тазики похожие, или на кастрюлю плоскую. А этот старый, точно старый… Нехорошо это.

- Почему нехорошо?

- Потому что, если тута валяется старый шлем, значит здесь давно были человеки. А мы о таком и слыхом не слыхивали.

Вождь крутил в руках шлем и его глаза наливались кровью. Даже Козявка почувствовал внутри себя закипающую ярость. Оба прекрасно знали, что ни один зеленокожий сюда не сунется просто так, равно как тролль, кентавр, оборотень и кто-бы то ни был из Воинства.

А вот люди – могли вполне.

Носилки решили оставить в этой небольшой зале – гоблины понятия не имели, что могло их ждать впереди. Почти бегом они припустили дальше, пока, наконец, не добрались до главного погребального зала. Увиденное поразило их до глубины души.

Когда усыпальница была создана, каждый зеленокожий пожертвовал что-то самое ценное, дабы показать духам предков свое почтение и уважение. Каждая ниша была украшена орнаментом, в проходах громоздились горы оружия, доспехов, утвари, гоблинских погремушек, ковров, драгоценностей и много чего еще. В центре зала стояло надгробие, посвященное Трому, величайшему орку во всей истории, на стенах пещеры висели трофейные знамена, флаги, полотна и гобелены. Так, по крайней мере, гласили легенды, которые склонны все преувеличивать. Но ничего даже близко похожего в зале не было.

Несколько проемов в потолке, через которые пробивался скудный солнечный свет, едва-едва освещавший залу. По периметру стен были выдолблены ниши – как потом сосчитали гоблины, их действительно было пятьдесят семь, или четырнадцать рук и три пальца, на гоблинский манер. Ни орнаментов, ни гобеленов, ни ковров – стены были украшены скудными рисунками, чьи цвета давно потеряли блеск. Ковер был ровно один – он висел на стене, строго напротив входа в залу, и представлял из себя не столько ковер, сколько вытканное полотенце с грубо изображенным орком и гоблином, стоявшими бок о бок на горе чего-то, что, по идее, должно было символизировать трупы.

Четыре грубо обтесанных колонны образовывали квадрат, внутри которого строго по середине стояло две плиты – одна побольше, другая поменьше. На них были вырезаны надписи, согласно которым под плитой побольше спал Тром, величайший орк из когда-либо живущих, а под плитой поменьше – Лудиг, величайший гоблин из когда-либо живущих. Также на каждой из плит было несколько стихов. Например, на плите Трома было написано следующее:

Тром, боевитый, как гром

Разрушенье несет

Все добро твое заберет

Спляшет на твоих костях

И оставит на них кучу (здесь было неразборчиво).

А на плите Лудига было написано:

Лудиг, тот, что указал всем гоблинам славный путь

Вовеки веков имя твое славным будь

Помни, ушастый, что народ твой ни пред кем не преклонит колено

А тому, кто попробует обуздать тебя, разобьем о башку полено

Гор драгоценностей или украшений в зале не было – лишь несколько пустых оружейных стоек да пара таких же пустых горшков.

Вождь присел на пол, пытаясь осмыслить увиденное, с жаром бормоча под нос охранные молитвы. Козявка же, в своей привычной манере, с любопытством пошел исследовать ниши. К его удивлению, почти все были заполнены – в них лежали тела то орков, то гоблинов, судя по размерам, замотанные в какие-то дурно пахнущие тряпки, видимо, чтобы предотвратить разложение. В дальнем углу гоблин обнаружил несколько разбитых горшков, от которых шел все тот же слабоватый запах – видимо здесь хранились всякие жидкости и мази для бальзамирования. Ничего похожего на ткань для укутывания тел он так и не нашел.

Козявка наступил на что-то, от чего это что-то хрустнуло и сломалось, впившись осколками в подошву. Гоблин хотел было ругнуться, но удержался – даже для него это было чересчур. Вместо этого он наклонился и с интересом поднял несколько осколков, пытаясь понять, на что же он наступил.

А потом принюхался.

Пахло чернилами.