Анатомия катастрофы: Почему мы смотрим то, что нас разочаровывает
Существует особый вид зрительского мазохизма, который расцветает каждый раз, когда на экраны выходит очередной игровой ремейк классического мультфильма Disney. Мы заранее знаем приговор — читаем разгромные рецензии, видим язвительные комментарии в соцсетях и смотрим нарезки, где скрупулезно, кадр за кадром, доказывают пластиковую пустоту новодела. Мы знаем, что «Король Лев», лишенный права на мимику, превратился в дорогую передачу «В мире животных», а «Русалочка» утонула в мутной компьютерной графике. И все же мы садимся за просмотр: открываем вкладку в браузере, нажимаем на Play. Почему знание о провале не останавливает нас, а, кажется, только разжигает аппетит?
Подробнее – в материале UJ.
По какой причине зрители, несмотря на заранее известные негативные отзывы и понимание художественной несостоятельности новых ремейков классических мультфильмов Disney, все равно продолжают их смотреть? Ответ кроется в механизме, который называют «ностальгической амнезией». Ремейки Disney — это не кино в привычном смысле, а высокобюджетные аттракционы по извлечению воспоминаний. Наш мозг покупает не билет в кинотеатр, а машину времени. Создатели играют на самой уязвимой струне души миллениалов и зумеров — тоске по детству, где «трава была зеленее», а лев Симба был нарисован от руки. Когда на экране звучат первые аккорды знакомой мелодии, а визуальный ряд покадрово, пусть и в гиперреализме, воспроизводит оригинал 90-х, происходит эмоциональный сбой. Мозг кричит: «Мы дома! Мы в безопасности!». В этот момент критическое мышление отключается, уступая место теплой волне эндорфинов. Мы платим не за искусство, а за возможность на полтора часа снова стать детьми, даже если этот ребенок посажен перед аквариумом с пучеглазым фотореалистичным крабом Себастьяном.
Однако чистым умилением такой феномен не объяснить. Здесь в игру вступает темный и циничный драйвер — «эффект наблюдения за катастрофой» или hate-watching. Схожее происходит и с некоторыми мукбангами. «Это эффект наблюдения за катастрофой: мерзко, но невозможно оторвать взгляд. На глубинном уровне здесь срабатывает контакт с нашей психологической тенью...»
Просмотр заведомо плохого кино превратился в социальный ритуал. Это легализованная форма культурного сплетничества. Нам доставляет извращенное удовольствие не только видеть провал гигантской корпорации, но и чувствовать свое интеллектуальное превосходство над ней. «Как можно было потратить 200 миллионов долларов и забыть подарить зверям эмоции?» — спрашивают зрители, чувствуя себя кинокритиками, которые видели суть. Мы смотрим, чтобы коллекционировать «кринж», обмениваться мемами про жуткую улыбку кота из «Книги джунглей» или безжизненные глаза Симбы. Ремейк становится холстом, на котором люди упражняются в остроумии. Просмотр — сбор улик для последующего суда в социальных сетях. Это объединяет: ничто так не сближает людей, как общий враг, особенно если этот враг — бездушная CGI-версия (от англ. Computer-Generated Imagery — продукт или контент, созданный с помощью 3D-моделирования и компьютерной графики) любимого героя.
Есть и третий, более простой ответ. В эпоху бесконечного потока контента «плохое знакомое» выигрывает у «хорошего неизвестного». Наш когнитивный ресурс истощен, мы приходим домой уставшими. Выбор нового фильма требует усилий: чтения описаний, оценки рисков. Ремейк Disney — это нулевой риск узнаваемости. Мы не найдем нового смысла, но и однозначно не получим сюжетного сюрприза, требующего напряжения. Определенно знаем, что Пумба рассмешит, а злодей упадет с обрыва. Это визуальный фастфуд, который потребляешь на автопилоте. У него пластиковый привкус, но зато мы точно знаем меню наизусть. В мире тревожной неопределенности эта кинематографическая скука парадоксально работает как терапия. Это белый шум, обернутый в дорогую 3D-обертку.
Кульминация такого парадокса заключается в финальной стадии принятия. Мы идем на ремейки не ради катарсиса, а ради странной формы скорби по оригинальности. Каждый просмотренный нами фильм — голос, отданный за отсутствие новых идей. В самом акте потребления этого «плохого кино» есть экзистенциальное смирение. Мы смотрим на экран, где технологии достигли пика, способного воскресить давно умерших актеров и нарисовать любую фактуру, но при этом видим и смысловую пустоту. Это завораживающее зрелище: триумф оболочки, пожирающей содержание.
Мы любим «плохое кино» Disney, потому что оно работает как кривое зеркало нашей эпохи — напоминает о том, что теплота несовершенной анимации потеряна, демонстрирует абсурдность капиталистического конвейера — искусство ради отчетности перед акционерами — и дает редкую возможность законно злиться, не разрушая социальных связей. Зрители платят за это деньги, потому что иногда очень хотят убедиться, что старый мультик был действительно великим. И единственный способ провести эту ревизию чувств — с ужасом, трепетом и скукой наблюдать за тем, как корпорация закапывает его цифровой копией в бетон современных блокбастеров. Мы смотрим не фильм, мы смотрим на саму идею разрушения, надеясь, что после финальных титров магия оригинала в нашей памяти станет только ярче.