Чу!.. Детство мое

Каких-то 60 лет назад люди жили совершенно иначе: радовались полученному жилью (пускай, если это крошечная кухня), дальним родственникам в овчинных тулупах, прибывшим словно из другого мира, первым целлулоидным куклам и даже одному коньку.

У вас есть удивительная возможность отправиться в послевоенное детство Челябинска, а также узнать о выразительной и откровенной Нине Морозовой, написавшей эти мемуары.

Тихий свет над катком

Я родилась в одном из бараков на Барачной улице 26 декабря 1946 года. Я не должна бы помнить дней, проведенных здесь, но вот встает перед глазами темный низкий коридор с множеством дверей, у каждой из которых стоит примус или керосинка, сложены мешки, висят корыта, громоздятся доски и еще невесть что. Жила я здесь где-то до трех-четырех лет — с 1946 по 1950-ый или 51-й год.

С этой улицы началось заселение рабочих в Тракторозаводский район. Сюда в тридцатых годах прошлого века приезжали строители тракторного завода: одни по комсомольским путевкам, другие — из сельских местностей. Завод стал флагманом тракторостроения в стране.

В войну предприятие перешло на выпуск военной техники. Наши танки вместе с их создателями отправлялись на фронт. «Танкоградом» стал называться Челябинский тракторный завод, а затем и город Челябинск.

Сюда стекался народ из районов, оккупированных врагом: Ленинград, Сталинград, Харьков — бараки давали всем приют. Как и многие, мой дед, Иван Пудович Евсеев, с семьей тоже оказался здесь, тут же до конца своих дней работал мой отец, Александр Иванович Евсеев. Сюда по дороге жизни из Ленинграда попала и моя мать, Мария Васильевна Куханова. Здесь свела их судьба и не разлучала более до самой смерти.

В доме на улице Грибоедова мой отец получил первое настоящее жилье. В семье нас уже, кажется, было четверо, в 1950 году родилась сестренка Тоня. Радость ожидания этого жилья была, наверное, безмерной. Закончилась война, молодая семья росла и крепла, и вот, наконец, у нее будет своя комната в новом доме. Правда, вместе с соседями, но в те времена это было большой удачей, счастьем. Приехали с вещами… Наша комната уже занята. Предприимчивый сосед, у которого тоже была семья, но только с одним ребенком, не примирился с распределением. Он въехал в комнату, а в кухне, выделенной для проживания его семье, жили несколько лет мы.

Возле дома стояли сарайки, в которых хранился весь скарб, не помещавшийся в квартирах. Возле дома у них была помойка — деревянный ящик для отходов с крышкой и ручкой, как у колодцев. Помойка всегда была выбелена известью.

Площадка между домом, сарайками и помойкой зимой превращалась в каток. Однажды папа нашел один конек-снегурочку, принес его домой и привязал к моему валенку. Вечером мы вышли во двор. Все вокруг было покрыто белым пушистым снегом, каток окружен сугробами, за ними — знакомые сарайки, казавшиеся сказочными в фонарных лучах. Самое светлое мое воспоминание — папа и мама стоят рядышком у катка, а я, в пальтишке и валенках с одним коньком, чувствую что-то необыкновенное в этом катании, в снежном вечере, в трогательной близости родителей.

Памятные эпизоды

Вспоминаются мне походы с мамой за керосином куда-то на речку Поганку. Там стояли ларьки с разными товарами, где и продавался керосин. Я удивляюсь, как далеко приходилось нам ходить. Трамваев тогда не было, а Поганка находилась на улице Марченко. Здесь же располагался и конный двор, откуда выезжали телеги и сани. Возчики и лошади были наиживейшей реальностью городской жизни, и, читая рассказы для детей Л. Н. Толстого, я всегда ощущаю себя участницей описываемых там событий, чувствую дыхание того времени.

Каждый месяц в получку и в аванс отец по традиции приходил домой навеселе. Деньги все отдавал маме, но «святое» дело он исполнял безоговорочно. Что и где пили, я не знаю, но в домах ставили и до сих пор ставят бражку. В нашей маленькой кухне делать ее было и не в чем, и негде. И вот однажды отец принес домой круглый плафон от уличного фонаря, который для этого важного дела отдал ему электрик, менявший на столбах лампочки. Плафон был установлен со всеми предосторожностями в цинковом тазике, и началось священнодействие. Родители так были увлечены, что и не заметили меня с подшипниками. Не могу описать своих намерений и ощущений, но помню звон металла и стекла. Все смешалось — из тазика заветное содержимое вытекало на пол. А что было потом, не знаю.

В какой-то год в гости к нам приехал Анатолий, брат отца. Я помню его, в белом овчинном офицерском тулупе, необыкновенным явлением из какой-то другой жизни. Анатолий привез нам куклу — большую, всю целлулоидную, блестящую, с двигающимися руками, ногами и головой. Моя радость была ограничена тем, что куклой целиком завладела сестренка. Я старшая, я должна уступить. Но когда же и мне позволят поиграть? Стоило мне подступиться к кукле, сестра принималась громко кричать.

И вот, когда мы отправились гулять во двор с куклой, завернув ее в фуфайку и уложив на санки, мне не разрешили даже взяться за веревочку от санок. Сестра была неумолима и кричала отвратительно громко. Это испытание закончилось тем, что я нашла палку и стукнула игрушку палкой. Дома обнаружили на животе у куклы большую вмятину, с которой она и осталась. Сестру же я и мама называли «Пикой» — за ее умение добиваться своего голосом невероятной силы.

Наверное, в это же время я впервые побывала с мамой в церкви. В полном молчании мы оказались в темном пустом помещении, освещаемом слабым светом нескольких свечей. К нам тихо подошел мужчина в необычайно красивых одеждах и повел маму с собой, оставив меня стоять одну.

Полумрак и тишина внушали мне удивительное ощущение трепетного покоя и надежности. Мама вернулась ко мне, и мы вышли из церкви. Было это только единожды. О чем беседовала, чего просила мама в церкви, не знаю. Для меня же эта встреча с божественным осталась в памяти навсегда. Где бы мне ни приходилось заходить в храм, перед глазами всегда была мама в мольбе, и я живо переносилась во времена более глубокие, видела русских женщин далеких времен, слышала шуршание платьев и звуки шагов, любила и жалела их за беспомощность и покорную святость.

Во дворе на улице Карпенко прошли годы моего детства с 1951 по 1956. Здесь мы жили дольше, чем впоследствии в других местах, поэтому в памяти все происходящее осталось наиболее полно и ярко, совпав по времени с периодом вступления в самостоятельную, осознанную жизнь.

Я помню ребят, с которыми играла. В этом доме, пожалуй, впервые и единожды в детстве праздновался мой день рождения. У меня хранится и сейчас подаренная книжка, которая называется «Мяч в игре».

Здесь мы с сестрой одновременно болели коклюшем, и мама гуляла с нами в березовой Никольской роще, что была совсем рядом и сохранилась до настоящего времени. Там паслись коровы, мы собирали цветы, плели веночки. Однажды стеблем тысячелистника я порезала руку, ранка загноилась, и мама водила меня в диспансер к хирургу. Посещение доктора было торжественным и священным ритуалом: мы одевались в чистую нарядную одежду, все рекомендации мама исполняла неукоснительно, с искренним почтением.

Будучи в гостях у крестной, я впервые увидела похороны. Хоронили мать девочки чуть помладше меня. Стоял грузовик с гробом, женщины выносили цветы и венки. Взрослые совершали прощание в тишине и скорби, а девочка прыгала на скакалке.

В этот же день я оставалась ночевать у крестной. Мы спали с ней в одной кровати, и мне было странно чувствовать рядом с собой чужое большое тело. Больше я никогда там не бывала. А в тот единственный раз мы ходили в кино. Очень хорошо помню, как собиралась эта девушка. Перед зеркалом у нее были какие-то диковинные маленькие принадлежности, и она ловко ими пользовалась и становилась на моих глазах красавицей. Завершила ее туалет крепдешиновая голубая косыночка с белым корабликом на уголке. Запах духов и эта косыночка были моей мечтой очень долго.

Школьные годы

В первом классе школы № 86 я начала учиться в 1954 году. Мне сшили школьное коричневое платье с белым и черным фартуками, купили портфель и учебники, перед началом учебного года сфотографировали в полной готовности к новой жизни.

Мою первую учительницу звали Александра Ивановна Батанова. Самым трогательным воспоминанием для меня остался урок пения, на котором она, маленькая хрупкая женщина в темном платье с беленьким кружевным воротничком, прижав руки к груди, со слезами на глазах пела очень тихонько «Песню трудовых резервов»: «…Вот эти руки, руки молодые руками золотыми назовут».

В первых классах я была отличницей. Примером мне были ученики нашей школы, учившиеся на «пятерки». Их фотографии висели на доске почета. Особое восхищение вызывала одна девочка-старшеклассница: мне нравилась ее хрупкая фигура, тонкие черты лица, особый покрой школьной формы, который отличал ее от остальных школьниц. Я искренне любовалась ею, отыскивая взглядом на переменах в коридоре.

В четвертом классе я училась у Ульяны Игнатьевны в школе № 38. Ульяна Игнатьевна была учительница очень строгая, справедливая, с громким голосом — совсем иная, чем Александра Ивановна. Четырехэтажная, из красного темного кирпича школа, построенная в 1937 году, была самым красивым и высоким зданием в окрестности. Вокруг стояли деревянные двухэтажные дома пятого участка, построенные во время строительства ЧТЗ, черные и угрюмые.

В пятом классе Ульяна Игнатьевна передала нас в среднюю школу. Мы стали взрослыми, теперь у нас увеличилось число изучаемых предметов, и каждый предмет преподавал новый учитель. Мне запомнились в этом учебном году уроки музыки и рисования. В класс приносили гипсовые орнаменты и другие предметы для рисования с натуры. Мне нравилось с замиранием прикасаться к тяжелому белому гипсу, так изумительно поглощавшему свет и чаровавшему своими мягкими размытыми полутонами теней.

На уроках музыки на доске появлялись волшебные знаки таинственного языка, обозначающего звуки окружающего мира: до, ре, ми… и звучал с пластинки проигрывателя «Венгерский танец № 5» Брамса. Именно в это время я дала себе клятву, что мои дети, когда они появятся, будут непременно учиться музыке. Ребята окончили музыкальную школу по классам фортепиано и баяна.

Нашими обязанностями были дежурства по школе, шефская помощь отстающим, а для меня общественным поручением еще и проведение занятий с младшими классами в кружке вышивки. Сама я очень любила это занятие и со всей ответственностью старалась увлечь любимым делом своих маленьких учениц. Но как-то постепенно их становилось все меньше и меньше.

В далекие нелегкие послевоенные годы преподаватели учили нас не только своим предметам, но и гражданственности, человеческим нравственным ценностям. Именно в этом году формировались требовательность и нетерпимость к человеческим достоинствам и недостаткам, чувство протеста к урокам низкого уровня, возрастало чувство собственного достоинства. Приходило осознание своего места в школе, дома, в целом мире, интересы и увлечения формировали характер и поступки.

В шестом классе мне пришлось снова перейти в другую школу — № 106, светлую, просторную, еще пахнувшую свежими красками. Опять был новый класс и новые учителя, новые надежды. Учиться мне было легко и интересно.

Наверное, все мы были влюблены в нашего классного руководителя Викторию Александровну Гуткину. Она преподавала русский язык и литературу. Виктория Александровна была воплощением нашего идеала женщины: молодая, красивая, умеющая увлечь не только своими предметами, но личным примером. Ей старались подражать, ее тайно провожали до дома.

Уроки литературы я очень любила, бесконечно верила каждому слову Виктории Александровны, ее прекрасным рассказам об эпохах, писателях и поэтах, их творчестве. Мне хотелось знать также, много, как и она.

Проходили Пушкина. В его биографии известным фактом является связь с декабристами, но сам он в их обществе не состоял. Декабристы не были революционерами. Революционерами были соратники Ленина, большевики. Я мучила Викторию Александровну вопросом: «Почему декабристы не революционеры? Что значит революция?» Она не раз как-то непонятно пыталась мне отвечать.

Подружилась я в этом классе с Таней Худяковой. Мы проводили вместе время и после школы: бегали с ней в новый кинотеатр «Искра» на последний сеанс и возвращались домой босиком, держа в руках туфли на каблуках. С Таней мы спорили и находили общее в своих интересах и отношении к жизни, вместе мечтали о будущем после школы, вместе поступали потом в институт, но на разные факультеты. После замужества наши пути-дороги как-то разошлись и до сих пор не встретились.

Новыми и интересными для меня занятиями в школе были уроки труда. На одном из них мы строили выкройку трусов, а потом я заболела, не посещала школу, а когда выздоровела, к уроку нужно было принести готовую вещь. Я справилась с заданием сама — не без конфуза, из которого нашла достойный выход. Из ткани я вырезала изделие по выкройке без допуска под резинку и догадалась изготовить в боковом шве планку с пуговицами и петельками. Это была моя первая работа, первая ошибка и первая «пятерка» в качестве портнихи. Потом я шила с увлечением, много и смело, очень радуя маму.

Учителя в школе были разные — любимые, незаметные, но не было не любимых. По сравнению со школой №38 они были моложе, энергичнее, эмоциональнее, а мы были взрослее, самостоятельнее, тоже энергичны, тоже эмоциональны. Уроки, бывало, срывали.

Однажды я увела класс в кино с моего любимого урока рисования. Учитель, очень спокойный и добрый человек, отличал мои работы, давал советы, подсказывал секреты. Возвращаясь из кино, мы встретили преподавателя на улице, он ничего нам не сказал — было стыдно.

Запомнился мне еще один день — День пионерии, 19 мая. В тот год он был объявлен впервые, и пионерам было дозволено пользоваться общественным транспортом бесплатно. Мы встретились у Башни, отправились на трамвае в парк, добрались до пляжа на реке, искупались там. Плавать я тогда еще не умела и, оступившись, оказалась в ямке. Я испугалась, стала барахтаться, то появляясь над водой, то погружаясь с головой, а ребятам на берегу казалось, что играю — они весело смеялись. Мне удалось самостоятельно нащупать мелкое место и выйти из воды благополучно, только не сухой, а очень испуганной. Возвращаться стали уже вечером, когда закончилось право на бесплатный проезд. Шли пешком по шпалам, дорогу обратно не знали. Помогли старушки у ворот своих домиков, что оказались на нашем пути. Мы сели в трамвай, объяснились с кондуктором и вернулись, счастливые праздничным днем.

На пороге взросления

В школе № 84 прошли мои последние ученические годы. Папа наконец получил долгожданную квартиру, мы переехали жить на улицу Марченко — ту самую улицу Барачную. Теперь мы жили в отдельной двухкомнатной квартире нового дома, но из окна я видела еще сохранившиеся бараки.

Школа была рядом — старая, со сложившимися традициями, сплоченными классами и учительским коллективом. С огромной благодарностью я вспоминаю своего последнего классного руководителя — Нонну Ивановну Симоновскую.

Нонна Ивановна вела у нас уроки русского языка и литературы. Она была беззаветно предана своему делу, с воодушевлением старалась передать свою любовь к культуре нам. Нонна не оставила без внимания и мои способности, мне было приятно и дорого ее внимание.

В этой школе была своя, особая жизнь. На уроках ботаники нам рассказывали о разных растениях, их свойствах и особенностях, мы рассматривали в микроскоп кусочки мякоти арбуза, изучая клеточное строение. Но еще в этой школе был свой сад, где росли плодовые деревья, и приусадебный участок с грядками, на которых ребята из юннатского кружка выращивали что- то.

В классе с ребятами мне тоже как-то сразу стало легко и спокойно. Я сидела за одной партой с Таней Захаровой. Я с удовольствием старалась научиться той аккуратности и старательности, которые отличали Таню. В ее тетрадях все заголовки были написаны цветными карандашами, аккуратно подчеркнуты по линейке, а задания выполнены без помарок, аккуратнейшим почерком.

Особенно мне запомнилось Танино пальто, сшитое чьими-то добрыми и замечательными руками. Пальто было из светло-коричневого тонкого драпа с отрезной талией. Юбка пальто была посажена к лифу изумительными мелкими мягкими складочками, и сколько я ни пыталась собрать юбки с такой же аккуратностью, мне этого никогда так и не удалось. Танино пальто я помню как неотъемлемую часть ее облика и как образец портновского мастерства.

Скоро я подружилась с Лидой Токарь. Она ходила заниматься на станцию юных техников в конструкторский кружок. Мне было это очень интересно, и я тоже стала там заниматься. Эти занятия и стали определяющими в выборе моей профессии. Мне по душе был запах деревянного кульмана и ватмана, мне нравилось держать в руках карандаш и прикасаться им к шершавой плотной бумаге. Я с удовольствием познавала правила конструкторского и чертежного дела. Мы выполняли сборочные чертежи и деталировки для гоночных машин – картов. По нашим схемам карты потом изготавливались тут же.

Самым же дорогим событием для меня в этой школе была поездка в город Краснодон, где жили, учились, боролись с фашистскими оккупантами в годы Великой Отечественной войны и геройски погибли Олег Кошевой, Ульяна Громова, Любовь Шевцова, Иван Земнухов, Сергей Тюленин и еще многие герои — ребята, объединенные в подпольной организации «Молодая гвардия».

После окончания 8-го класса я решила поступать в машиностроительный техникум. Из школы уходить не хотелось, но я была в семье старшей, и мне хотелось скорее стать самостоятельной, быть такой же, как отец. В техникуме я могла получить специальность и работать конструктором.

Раньше я представляла себя геологом, странствующим по неизведанным глухим просторам, познающим и добывающим земные сокровища. Я знала, что в Миассе есть такой геологоразведочный техникум. Но вот романтика кульмана-ватмана-циркуля привела меня к новой мечте. Были также и сомнения в своих силах суметь быть и геологом, и хорошей матерью своим будущим детям (я хотела не меньше двух). Пример семьи, в которой я выросла, несмотря на более широкие возможности для женщин в обществе того времени, ограничивал мои фантазии участия в общественной жизни непременным созданием своего гнезда.

В техникум я поступила, но школу не забывала, встречалась с подругой и с Нонной Ивановной. В дальнейшем она приняла большое участие в моей судьбе, благодаря которому мои мечты и их воплощение приобрели новые черты.

***

В 1965 году Нина Александровна закончила обучение в вечерней школе и поступила в ЧПИ (сейчас — ЮУрГУ) на специальность «системы автоматического управления». Там она познакомилась с сыном бывших железнодорожников из Харбина, за которого вышла замуж, и на последнем курсе, в ноябре 1969 года, родила дочь.

В 1970 году она окончила университет. По распределению их семья попала в Арзамас. Однако там не было свободных квартир, и паре с маленьким ребенком пришлось бы жить в плохих условиях, поэтому они уговорили отменить распределение и разрешить им устроиться в Челябинске.

Нина Александровна попала в проектный институт «Челябгипромез», вскоре перевелась в «Промстройпроект», где стала начальником отдела, но при развале предприятия в 90-е была уволена и никуда не смогла устроиться до пенсии, а после посвятила себя воспитанию внука. С мужем она развелась в 1981, но до конца жизни сохраняла с ним дружеские отношения. Умерла Нина Александровна 31 июня 2020 года.

Спасибо, что дочитали эту историю до конца! До скорых встреч!

Текст автобиографии и фото отправлены нам внуком Нины Александровны Иваном: https://vk.com/ivanmorozov2003

Наш тг-канал: https://t.me/uralsparks