Путь Востока

Перед большим Праздником весны в небе над Челябинском заметили парящего лазурного дракона. Он осыпал горожан драгоценными камнями, провел их в нефритовые владения сентября, поведал о романтике Востока, а также рассказал о трудолюбии и терпении — важных качествах добропорядочного человека.

«Когда великий Паньгу удостоверился, что земля и небо разъединились, то исчез из этого мира. Но иногда он заявляет о себе пронизывающим ветром, раскатом грома, мерцающей звездой, вниманием профессора или речами обыкновенного попутчика, достигшего спокойствия, целостности и мудрости».

Встреча с Цин Луном

Бесцельное солнце скрывается за полчищем туч. Бисерно-мелкий снег спадает на драконьи морды прохожих. Под неоновым светом ларьков стоят двое: я и мой клон. Девушка напротив на озябающих пальцах перебирает ведьмовские иль цыганские кольца, гремит браслетами и золотыми округлыми серьгами. Мы глазами играем с ней в прядки. Лицо у нее разрисовано: брови изогнуты на 30 градусов, глаза подведены игривой округлой линией, помада ее ярко-красная, а тени — синие-синие, как минеральное озеро Кукунор.

Ты можешь считать меня глупой за такое сравнение, но выглядит она точно воин. «Послушайте, этим видом вы точно обескуражите и обведете вокруг пальцев врагов», — горжусь своей вороньей проницательностью. Я кутаюсь в черную меховую шубку, как околдованный Хаул теряется в своих раскинутых крыльях. И тотчас увядаю в мечтательности, рассеянно всматриваясь в католическую церковь, купола которой загромождают лопнувший небосвод.

А когда ко мне возвращается ясность — вдруг обнаруживаю, что девушка напротив исчезла. По земле, медленно переходящей в весну, недолго катятся ее брошенные украшения. Я подбираю их, внутри сокрушаясь: «Как некрасиво так поступать: перечеркивать одним своим обликом улицу, если не целый город, чтобы затем так вероломно разрывать эту тонкую нить, проходящую между сном и реальностью». И посвящаю себя в паломники, обещая во что бы то ни стало – отдать почтение и дань, встрепенувшей меня, незнакомке.

Сгорая от любопытства, я примеряю понравившееся кольцо на палец левой руки. Как вдруг из снежных пучин прорывается зеленый ящер внушительных размеров. Он сыплет чудесными, источающими пламя, жемчужинами и кораллами. А его глаза — два солнечных диска, с маленькими черными воронками внутри.

Я вглядываюсь в них, наблюдая за искрящейся золотистой радужкой, которая придает вращение всему живому, пока змей выдыхает раскаленный пар из ноздрей. Сквозь меня проходит дурман, и вот спокойный проспект, освещенный редкими неоновыми огоньками, с пьяным мужичком у магазина, играющим на гармонике, сменяется обширной и светлой университетской аудиторией.

Лаоши

На последних рядах студенты-зеваки в полусне ожидают преподавателя, который проведет вводную лекцию по археологии. А за окном — горят листья, оживляется город со стороны Алого поля. Я стучу ручкой по столу, раздражаясь при виде прыгающих зайчиков на потолке, до появления профессора в комнате. «Здравствуйте, молодые люди! Поприветствуйте своего учителя», — доброжелательно проговаривает Николай Борисович Виноградов.

Мужчина смущается от того, что студенты так долго стоят на месте, поэтому через несколько секунд добавляет: «Садитесь-садитесь! Начать хочу сегодняшнюю пару с чтения хайку. Это японская лирическая поэзия!» Преподаватель надевает очки, раскрывает маленькую книжонку, проводя пальцем по выделенным строкам:

Я шел по мосткам, и вдруг –

Там, в глубине потока,

Сквозят водяные цветы.

Между тем студенты обмениваются насмешливыми взглядами. Мужчина нежно проговаривает написанное, обдумывая каждую строчку, пристально следя за реакциями будущих педагогов, нынешних ростков. Наверное, молодая душа не готова к такому откровению, ведь к умиротворению приходят с годами: когда в мудром возрасте человек сбрасывает облезшую эгоистичную кожицу — тогда и сердце его желает делиться этой любовью с миром и любит вопреки всему.

«Красиво, не правда ли? Что ж, теперь можно одухотворенно приступить к занятию!» — завершает он. Когда лекция срывается звонком, пренебрегающим всем приличием, слышу, как девушка с задней парты произносит: «Нам очень повезло, раз наш поток будет обучаться у этого гения, этот преподаватель — великий человек».

Отныне наши занятия открываются с тонкого звучания Мацуо Басе, минерального запаха прогретых песков и душистых цветов Востока, перед которыми педагог склоняет голову. Еще нескончаемой рекой льются истории, связанные с различными экспедициями, которые молодые студенты слушают с восторгом.

Три лета профессор провел в археологических раскопках в южной Туркмении, наблюдая за всевозможными красками гор Копетдаг, большими звездами и распустившимися цветами в бескрайней пустыне. Поэт Бэй Дао брился наголо, чтобы солнце было проще найти, а тут, выходит, Николай Борисович каждое лето под светилом находился, раскапывая развалины римской цитадели, древние замки феодалов, могильники Урала.

Если подумать, это же такое счастье — терпеливо и слаженно отыскивать иные миры: при помощи совковой лопаты бороться с неприхотливой землей, пока не обнаружишь то самое сокровище. Еще больше волнуют финальные штрихи, когда ты аккуратно и педантично работаешь кисточкой, раскрывая древние памятники, до наступления темноты… Подобные рассказы будоражат юные умы.

Как достается романтикам

Пока в кабинете все увлечены занимательной лекцией — решаю просунуть лицо в слегка раскрытое окно. Теплый сентябрьский ветер лохматит волосы, которые щекочут нос. Бабье лето вырывает меня из приевшейся обстановки и уводит далеко-далеко, а именно в вылазку, проходящую на фоне пейзажей необычайной красоты, с молодыми и сильными, духом и телом, людьми.

В этот момент представляю, как тихая воздушная ночь опускается над южным городом Х. Один археолог наблюдает за едва заметной тканью облаков, прохлаждаясь в артезианской скважине, другой — легонько касается загорелых рук, устало вздыхает и набирает в легкие столько воздуха, чтобы хватило его на осмысленный разговор или хотя бы на одну светлую и приятную мысль.

Но быстро расстраивается от того, что слова его больше не слушаются, и вдвойне ему неприятнее становится от неспособности выразить высокие чувства. Это не так печально, как вы можете подумать, потому что напарники вопреки всему ощущают, как царит над ними что-то необычайное, такое чистое, что нужно непременно ощутить и прожить в себе.

К несчастью, уральский ветер непорядочно со мной поступает, со всей дури захлопывая за собой окно, с которым успеваю породниться. От такой неожиданности приходится вскрикнуть. Из мира грез меня вырывает голос преподавателя:

— Заяц!

— Да? — смущенно и тихо проговариваю.

— Вы сможете ответить, на чем мы сейчас остановились? — Профессор поправляет очки, чтобы как следует меня рассмотреть.

— Нет, извините, пожалуйста! — Я всем телом прижимаюсь к парте, надеясь стать еще незаметнее, и скрываю покрасневшее лицо руками.

Ближе к поздней осени все эти просторные коридоры, лестницы и образовательные комнаты становятся слишком громадными: я прямо-таки во всем этом учебном процессе рассыпаюсь, виновно склоняясь перед предметами и учебниками из университетской программы, науками, которые прежде интересовали лишь в качестве детской невинной фантазии. И совершаю признание: «Среди этих талантливых и способных людей мне не место».

Иногда в университете, когда есть свободная минутка, останавливаюсь около фотолаборатории на первом этаже, принадлежащей профессору. Это уже своеобразный ритуал. В ней Николай Борисович проявляет пленочные снимки. В 18 лет и я горю фотографией, поэтому мне крайне важно наблюдать за красным светом, проглядывающим из-под его двери, в тайне надеясь когда-нибудь отворить ее.

Одно радует: мне удается искренне восхищаться мастерами, с преданностью относящимся к своему труду и делу жизни. Такие люди с легкостью находят согласие в душе, видят Бога там, где не обнаружил бы его другой. Иисус был плотником, так что я верю: когда человек находит себя в чем-то важном, целиком посвящает себя своему признанию и совершенствуется, то он ходит под тщательным присмотром создателя.

Художник и слово

В ноябре проходит конкурс талантов по просьбе одного преподавателя. Суть мероприятия: выразить любовь к осени через творчество. Я решаю не упускать замечательную возможность проявить себя, поэтому всю ночь делаю презентацию со своими фотоработами. Но в самый ответственный момент, когда конкурсанты собираются в студии, боюсь поднять руку и заявить о себе. Вместо этого — встревоженно гляжу за выступлениями других, наивно полагая, что преподаватель дойдет до моей фамилии и пригласит в центр зала.

В какой-то момент некто одергивает меня за руку, и я чуть-чуть пугаюсь. Этим резким и прямым человеком оказывается одногруппница Оля. Девушка удивленно спрашивает, почему я прохлаждаюсь на сиденье, пока выступают остальные. Я же сердито отвечаю, что нахожусь как раз таки на правильном месте.

У одногруппницы морщится лоб, она стягивает резинку со скрученного в трубку ватмана, а затем раскрывает бумагу. Ехидно улыбаясь, она добавляет:

— Всю ночь рисовала по твоей фотографии, тебе нравится?

Моим глазам предстает картина давно знакомая: изгиб реки, на поверхности которой застыли пожелтевшие листья, счастливая утиная семья, бултыхавшаяся в прохладной зеленой воде. Это было бабье лето и, возможно, последнее их купание перед отлетом на юг. И все это запечатлено в разгар золотого часа, когда весь мир был причудлив и добр к своим обитателям.

— Оля, ты, наверное, шутишь? Это же просто чудесно!

И несмотря на то что до возмущения не люблю, когда люди что-то безыдейно копируют (а это была целиком перерисованная фотография), мне это до безумия кажется приятным. Представьте, человек не один день убил на то, чтобы воплотить в жизнь то, что так тщательно от всех скрываю. Мне нравится думать именно так, совсем упуская из виду, что пока не приму себя со всеми кошмарами и не сломаю гипсовую фигуру, в которую себя замуровала, — точно так же не смогу создать нечто достойное.

Этим вечером преподаватель до моей фамилии, разумеется, не доходит. А сама я так и решаюсь встать с удобного стула и выступить в зале полном народу. В моей голове подтверждается мысль, что если творец стыдится чего-либо, то он либо не созрел, либо его слово и вовсе ничего не стоит:

Вечные (м)ученики

На мою успеваемость влияет один важный факт: я совершенно не понимаю себя, в чем пока боюсь признаться. Последним гвоздем в крышку гроба становится — позорная несдача экзамена по археологии. Мне не хватает всего двух баллов до оценки «удовлетворительно». Все оборачиваются в мою сторону и шушукаются. Николай Борисович решает показать другим ученикам, что будет, если расстроить преподавателя.

Так профессор впервые у всех меняется на глазах: из-за скошенных бровей и красного лица он напоминает демона Хання. Мужчина говорит с низкими интонациями, которые трудно было бы представить до этих часов, минут, секунд. Я же не нахожу ничего лучше, чем защищаться от всех, как запуганный зверек, загнанный в тупик.

— Объяснитесь, пожалуйста, в чем причина такого недобросовестного отношения ко всему, — сверкает глазами профессор.

— Вы злитесь на меня, потому что оступилась и сделала неправильный выбор?

— А существует ли выбор правильный? И как часто вы планируете при любом удобном случае сетовать о неправильности того или иного пути, — задумчиво спрашивает мужчина, опрокидывая взгляд на других студентов. — У вас сейчас путь один — учиться, и состоит он из усилий, которые вы должны прикладывать. По-другому в жизни не бывает, поймите же это!

После экзамена, когда все одногруппники собирают вещи и покидают аудиторию, меня, чуть ли не под ручку, проводит до деканата прежний профессор, не знающий гнева. Педагог всю дорогу подбадривает студента-недотепу, а уже в кабинете нас встречает замдекана, разочарованный тем, что кто-то портит репутацию факультета.

Несколько минут они пытаются выяснить, что со мной происходит, но я не нахожу для них истинного ответа.

— Просто не хочет учиться, безобразие, — говорит под нос замдекана.

— Ты хоть какой-нибудь экзамен сдала? — интересуется Николай Борисович.

— Философию. — Я все это время смотрю в пол. Мне трудно признаться, что у меня нет таланта, увлечений, ради которых буду биться и гореть, достойно проживая жизнь. Для меня это равносильно отсутствию души.

К всеобщей неожиданности профессор вдруг произносит:

— Философия — это хорошо, — мужчина садится на сиденье, пристально меня рассматривая, — глаза у нее умные, правда. По взгляду некоторых ребят видно, что они немного да разгильдяи, а у нее — он другой.

— Но учиться она все равно не хочет! — не уступает ему замдекана.

— Пока мы находимся на этой Земле — мы ее вечные ученики. И только время научит нас! — подытоживает преподаватель.

Спустя, наверное, самые долгие двадцать минут в жизни, мы выходим из кабинета. Николай Борисович легонько хлопает меня по плечу, говорит что-то напутствующее и удаляется в сторону кафедры. Я же взволнованно спускаюсь к гардеробу. В своих карманах пытаюсь отыскать бирку, чтобы поскорее скрыться с места преступления, но вместо нее нащупываю нечто другое. Этим «нечто» оказывается мятый лоскуток бумаги со стихотворением из книги:

Знает лишь время,

Сколько дорог мне пройти,

Чтоб достичь счастья.

Несколько раз пробегаю глазами по этим строчкам, не совсем веря в то, что все это происходит со мной взаправду, затем неспешно снимаю куртку с вешалки и подхожу к зеркалу, стоящему у входа.

Пока смотрю на свое отражение — не могу понять, на что или на кого так сильно злюсь. Вскоре и вовсе заливаюсь крокодильими слезами, не справляясь с напряжением внутри. Вместе с этим ощущаю что-то светлое и целительное, ведь услышала такие необходимые слова от человека, который для многих является авторитетом.

Великий Паньгу

Когда покидаю территорию университета — решаю обернуться на прощание и вырвать этот печальный образ из сердца. Я надеваю черный капюшон, чтоб никто не увидел, как трусливо реву. У меня на душе пустота. Вместе с другими прохожими мы поспеваем за призрачным пасмурным вечером.

На автобусной остановке темно. Фонари не успевают зажечься. В этом холодном и безрадостном месте улыбается азиатский старик — единственный источник света здесь. Он выделяется среди закаменелой и измученной толпы, а сам выглядит величественно: в его ясном взгляде, собранных седых волосах, треугольных бровях, резких скулах — таилась красота.

По счастливой случайности мы запрыгиваем с ним в одну маршрутку. Пока к нему тщательно присматриваюсь, старик обнимает своим взглядом людей: он любезно общается с водителем, сюсюкается и строит гримасы ребенку напротив. Я уже успела позабыть, что такое нежность во всем, а тут неожиданно вспоминаю.

— Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! — Стучит женщина кулаком по окну, пока разговаривает с кем-то по телефону.

Маршрутка через секунду останавливается. Из небольшого водительского окна протискивается красная голова грузина.

— Кто тут все стучит? Я дверь открываю — никого нет! Потом снова «стук-стук-стук», сколько можно?

Звончайший смех заполняет пассажирский салон. Грузину остается лишь недоумевающе оглядывать людей.

— Все нормально, водитель. Женщина по окошку постучала, чтоб не сглазили, — поясняет для него пожилой мужчина, светясь изнутри. — Поехали!

— Извините! — смешливо добавляет она.

На одной из остановок в транспорт запрыгивает молодой человек. Про себя натужно подмечаю, что зажатая в руке банка пива помогает ему удерживать равновесие: его качает из стороны в сторону так, словно он страдает морской болезнью. С самых первых секунд он не находит общего языка с женщиной, боящейся сглаза. При виде паренька она даже успевает перекреститься.

— Уступите мне место, — обращается он к ней.

— Молодой человек, еще что для вас сделать?

— Вы два сиденья заняли, одно — своей задницей, другое — своими сумками, а заплатили только за одно. Или я не прав? — Смотрит паренек в водительское окошко.

— Ты как разго…! — привстает азиатский мужчина.

— Сядь! — перебивает его малец.

Эта история могла закончиться весьма плачевно, но наша машина подпрыгивает на удачно попавшейся кочке. У паренька не получается устоять на ногах: он валится на людей, сидящих на первых рядах, случайно обливая пивом и меня, и женщину. Наконец, терпение у многих лопается. Молодой человек недолго сопротивляется общественному порицанию, даже чувствует за собой вину, поэтому на следующей остановке мы с ним прощаемся.

Возникшая неприятная ситуация между тем разворачивает недавнее прошлое: «Как я могла так упасть, не справившись с элементарной обязанностью как учеба?» И на лице моем проступают слезы — слезы жалости к себе.

— Да ладно вам! Негоже плакать из-за этого хулигана, — обращается ко мне старик.

— Девушка, дать платок? У меня с собой есть запасной, — предлагает свою помощь женщина.

— Это, конечно, не наше личное дело, но в чем причина ваших слез? Мы люди повидавшие многое, посему поможем, чем сможем, — улыбается мужчина.

— Я буду отчисляться из института, это совершенно не мое, — озвучиваю это как приговор, опуская голову.

— Вот те раз! — не справляется с эмоциями дама, зажимая платок. — Я чуть не проехала свою остановку. Водитель, вот здесь останови, пожалуйста! Надеюсь, ты поможешь этой девочке советом, — озирает она старика, — от себя могу добавить, что все будет хорошо!

Я еще недолго наблюдаю за плавной походкой дамы, покидающей наш Ноев ковчег, а когда поворачиваюсь к пожилому мужчине — удивляюсь тому, что он на меня больше не смотрит. Неужели я ему противна?

Плод

В окне мужчина меланхолично рассматривает свое отражение, изредка поглаживая пушистые брови. Следом представляю, что это вовсе не его отражение, а брат-близнец, с которым он смеется, грустит или злится. И тут понимаю, как тяжело, наверное, примирить духовное и земное в человеке. Одно всегда будет преобладать над другим.

— Хорошо быть косточкой, покоящейся в плоде? — ошарашивает он вопросом.

— Что, простите? — Я ожидаю от него либо полного безразличия к чужой проблеме, либо порицания, но его вопрос действительно озадачивает. Еще меня забавит одно наблюдение: старики всегда находят время для философии.

— Я говорю, плод — это бессмыслица какая-то, пока он поглощен мякотью. Косточка ничего не значит: она ограничена в движении, она не издает ни звука.

— И? — потихоньку начинаю сердиться, кажется, что на свою беду встретила нездорового человека.

— Что это за «и»? Хотя знаешь, я в молодости такой же был, — отвечает, сочувственно улыбаясь, — все хотел себя понять, потом оглянулся, а мне уже давно за 50, и за свою жизнь не сделал ничего полезного. Ни разу… Вот поэтому сейчас стараюсь брать от жизни все.

— Как вы к этому пришли?

— Переехал в другой дом и попал в другую реальность. Я сначала удивлялся, почему дворы там такие чистые, столько цветов высажено, стены не с облупленной краской, как это обычно бывает, а приличные, свежие, — тут мужчина снова улыбается, и теперь его улыбка согревающая. — Выяснилось: это дело рук женщины, моего возраста примерно. А самое что интересное — ее никто не заставляет высаживать цветы эти, ухаживать за ними, поддерживать чистоту и порядок.

— Это случайно не ваша жена?

— Подруга, — нервно отмахивается рукой мужчина, — к чему это говорил? Вот так один человек меняет мир вокруг себя, а многие даже и не в курсе, что это ее заслуга! Настолько она человек добропорядочный, раз ей никакого призвания и внимания не нужно. Просто любить и знать свое дело нужно, да и все на этом.

— Теперь ей помогаете?

— А как же без этого? Я стараюсь по возможности всем помогать. Сейчас работаю в охране и стремлюсь свою работу выполнять добросовестно, здороваюсь со всеми всегда и улыбаюсь. Мне это не сложно, а другим приятно.

— Вы начали говорить про плод, как бы намекая на то, что я еще ребенок?

— Все мы дети в какой-то степени, — посмеивается он, — для меня, например, как для безумного огородника, небольшая косточка — это вера в хороший сезон.

Мы общаемся еще остановки три-четыре, испытывая друг к другу великую благодарность за открытые и сердечные диалоги. Любая порция добра мне кажется непомерно великой. В мужчине, сохраняющем покой и некую отрешенность, все равно прослеживаются подвижный ум и живой характер. И я, как самый бывалый молодой мечтатель, успеваю за это время наделить его необыкновенными и мифическими чертами.

— Я надеюсь, ты меня услышала. Нужно оберегать то, к чему лежит душа, и не гасить в себе это. Если ты пока еще не определилась, чего ты в этой жизни хочешь, то не торопись, все придет и откроется со временем. — Это последняя фраза, которую запоминаю.

Неожиданно его фигура и все вокруг — превращаются в золотую пыль, рассеивающуюся в воздухе. Быстро приходит осознание: дурман дракона ослабевает. И меня откидывает обратно на обширную громкую улицу. Желтые глаза Цин Луна на большой скорости летают по проспекту. Пьяный мужичок с гармонью, раздобыв скромно нажитое, проходит вглубь слабоосвещенных дворов. Эхо многообещающего аккорда растягивается, прыгая по спящим домам.

Подумать только! Всего одно — откуда не пойми взятое чувство — способно увести за собой и приоткрыть завесу прошлого (мои глубинные сокровища). Я уже давно не тот человек, кого увидела в самом начале, но до сих пор помню каждого учителя и каждое доброе слово ими сказанное.

Пока завороженно уставляюсь в небо — ощущаю, как сердце бьется быстрее. Хочется плясать в воздушном пространстве, расстилаться на крышах домов и звучать чище синицы, слаще меда и громче ветра. Совсем скоро придет весна, прилетят долгожданные птицы, забегут розовые ручьи, и мы снова окажемся в этом чудесном водовороте нежности и доброты, в водовороте — жизни и природы, в водовороте — учителей и учеников.

Когда великий Паньгу удостоверился, что земля и небо разъединились, то исчез из этого мира. Но иногда он заявляет о себе пронизывающим ветром, раскатом грома, мерцающей звездой, вниманием профессора или речами обыкновенного попутчика, достигшего спокойствия, целостности и мудрости.

Улитка,

Ползи неспеша

По склону Фудзи

Спасибо, что дочитали до конца. До скорых встреч!

В тексте упоминаются стихи Нодзава Бонте, Мацуо Басе и Кобаяси Исса

Фотографии в статье принадлежат нам

Наш тг-канал: https://t.me/uralsparks