Григорий Отрепьев. Путь к успеху
Лжедмитрий I является наиболее результативным и, соответственно, наиболее известным самозванцем в мире в прошедшем тысячелетии и первым самозванцем в России. Вокруг его персоны до сих пор ломаются копья, но все же общепризнанной версией его происхождения является та, согласно которой Лжедмитрием был сын боярский, а позже чернец Чудова монастыря Григорий Отрепьев. Вот о первых шагах к успеху сего гражданина и читайте настоящую статью
Личность Лжедмитрия I до сих пор привлекает внимание разного рода пишущей и читающей публики - от Шиллера и Пушкина до не к ночи будь помянутого Гоги Чхартишвили и авторов графомании про попаданцев.
Победа безвестного авантюриста над могущественным царем выглядит чем-то поразительным и с расстояния в несколько веков. В марте 1804 г. Фридрих Шиллер приступает к работе над драмой «Демитриус», так по латыни подписывался Лжедмитрий I. В черновой тетради Шиллер записал: «Гришка, расстрига, русский, искатель приключений». Он без памяти влюблен в Марину. Далее Шиллер пишет: «Гришка в сцене с Мариной, где он экзальтированно и страстно изливает ей свои чувства». Но смерть в мае 1805 г. помешала Шиллеру закончить драму.
Через двадцать лет к теме Лжедмитрия обратился А.С. Пушкин. В сентябре 1826 г. по приезде в Москву Пушкин начал читать вслух «Бориса Годунова» в московских литературных салонах и кружках. В письме от 22 ноября шеф жандармов Бенкендорф сделал Пушкину замечание, что он читает вслух пьесу, не представив ее царю. Пушкин 29 ноября отослал Бенкендорфу пьесу с сопроводительным письмом. Царь прочитал драму, а секретную рецензию на «Бориса Годунова» по указанию царя шеф III Отделения поручил написать писателю, доносчику и, в прошлом, коллаборационисту Фаддею Венедиктовичу Булгарину. Тот оперативно подал рецензию, где предлагал заставить Пушкина переделать драму в исторический роман. В письме от 14 декабря 1826 г. Бенкендорф, ссылаясь на мнение царя, озвучил это предложение Пушкину. Отвечая ему (письмо от 3 января 1827 г.), Пушкин писал:
«Согласен, что она (пьеса — А.Ш.) более сбивается на исторический роман, нежели на трагедию, как Государь Император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное».
Между тем Булгарин срочно начал свой роман «Дмитрий Самозванец». Несмотря на лихой закрученный сюжет, роман получился скучноватый, но в нем приведена вполне благопристойная, с точки зрения властей, версия появления самозванца. Забавно, что «Дмитрий Самозванец» Булгарина и «Борис Годунов» Пушкина впервые были опубликованы в 1830 г., причем булгаринский роман на несколько недель опередил пушкинскую драму.
Продолжают увлеченно спорить о личности Самозванца и историки. Дмитрий Иловайский, знаменитый автор исторических учебников, на которых выросло несколько поколений русских гимназистов, считал эпопею фальшивого Дмитрия «гнусной польской интригой». «Адский замысел против Московского государства – замысел, плодом которого явилось самозванство, – возник и осуществился в среде враждебной польской и ополяченной западнорусской аристократии». «Пирог, испеченный на польской печке, но заквашенный в Москве» - писал о нем Василий Осипович Ключевский.
Как бы то ни было, основных версий происхождения Лжедмитрия - ровно три:
- Это и был настоящий царевич, сын Марии Нагой и Ивана Грозного.
- Это был некий то ли поляк, то ли литвин, то ли московит, подготовленный иезуитами, чтобы включить Московское государство в орбиту Речи Посполитой
- Это был беглый монах Чудова монастыря, в миру дворянин из числа клиентеллы бояр Романовых Григорий Отрепьев.
Первую версию очень любят авторы криптоисторических романов, виртуозящих пером по бумаге или по клавиатуре компьютера. Ей посвящено уже не менее двух десятков разного рода произведений. Причем версии спасения Дмитрия приводятся одна фантастичнее другой.
Некоторым же «историкам» мало традиционной сказки о чудесном спасении, и они идут дальше. Так, Лжедмитрий действительно оказывается царевичем Дмитрием, но не сыном Ивана Грозного, а его племянником. Далее следует драматический рассказ, как Соломония Сабурова родила в монастыре сына от Василия III, а внук Соломонии и Василия, получивший имя Дмитрий, и стал самозванцем. Были и попытки комбинировать первую и вторую версию. В этом варианте в 1602 г. в Польшу, а затем в Италию бежал-де настоящий сын Грозного, но затем он умер на чужбине, а его имя принял Григорий Отрепьев.
Эта версия разбивается очень просто - любой нормальный человек до самой смерти помнит события, происходившие с ним в возрасте четырех — восьми лет, причем часто запоминает мелкие детали, забытые его взрослыми родственниками. Самозванец же о своей жизни в Угличе практически не рассказывал, утверждал, что убийство в Угличе случилось ночью (на самом деле утром). О том же, что происходило с ним с 8 до 19 лет, он отделывался общими фразами, что его де приютили и воспитали какие-то хорошие люди. Что характерно, став царем, Самозванец даже не пытался показать миру этих хороших людей.
Наконец, неопровержимый довод дает медицина. Согласно материалам Углицкого дела, убитый царевич Дмитрий страдал «падучей болезнью», сиречь был эпилептиком. А эпилепсия никогда не проходит сама по себе и не лечится даже современными средствами. Лжедмитрий же никогда не страдал припадками эпилепсии, и у него не хватило ума их имитировать.
Вторая версия самая простая. Её можно сформулировать так - Лжедмитрий точно не убитый в Угличе сын Ивана Грозного, но и точно не Григорий Отрепьев. Кто он? А пёс его знает, видимо кто-то специально подготовленный коварными иезуитами. Далее идут упоительные истории про вездесущее и всемогущее «Общество Иисуса».
Версию о том, что самозванец был иностранцем, выдвигал шведский историк Юхан Видекинд. По его мнению, авантюрист был родом из Италии. Или же из Валахии. По мнению исследователя, тот переселялся из одного монастыря в другой, пока не познакомился с представителями польской аристократии, которые и надоумили его назваться царевичем Дмитрием.
Подтверждений этой версии, однако, историк не предлагает. Кроме того, при оценке его слов возникает масса противоречий и неверных трактовок. Например, он рассказывает историю об убийстве реального царевича Дмитрия, которая опирается лишь на слухи и домыслы того времени. Поскольку автор не приводит аргументов, а также путается в исторических фактах, сторонников у подобной версии нет.
Другой, не менее спорной точкой зрения, представляется история еще одного очевидца событий Смуты. Речь идет о немецком наемнике по имени Конрад Буссов. Согласно его представлениям, того, кого позже назвали Лжедмитрием, I был незаконнорожденным сыном польского короля Стефана Батория.
Немец придерживался мнения, что недовольные Годуновым представители знати отправили монаха Григория Отрепьева найти достойного кандидата на роль чудом выжившего потомка Грозного. И тот отыскал молодого человека, который поразительно походил на почившего царевича. Согласно этой версии, Лжедмитрий не просто служил Речи Посполитой, он сам был поляком по происхождению и роль правителя получил по чистой случайности. У этой точки зрения очень мало сторонников. И на то есть несколько причин, главной из которых является тот факт, что Лжедмитрий с чудовищными ошибками писал на иностранных языках. Для человека, воспитанного в стране, где одним из основных языков богослужения и делопроизводства была латынь это нонсенс.
А о третьей версии мы поговорим более подробно. Постараемся проследить жизненный путь Григория Отрепьева, ставшего самым результативным самозванцем в истории государства Российского. Сразу оговоримся. Собственно поход на Москву, царствование Лжедмитрия и финал его карьеры мы описывать не будем, он и так всем известен.
Прежде чем перейти собственно к личности нашего героя, напомним исторический контекст эпохи. Итак, в 1600 году на фоне «Великого глада» и восстания Хлопка на Руси впервые появляются слухи о том, что убитый в Угличе царевич Дмитрий, сын Ивана Грозного и Марии Нагой на самом деле не убит, а спасся чудесным образом. Что характерно, первые слухи об этом совпали с репрессиями, которые царь Борис Годунов обрушил на русскую аристократию, прежде всего род Романовых. Одновременно со слухами о выжившем царевиче пошел и «девятый вал» дезинформации о Борисе Годунове и песни о хороших боярах Романовых, «сродниках» царя Федора. Общая фабула этих песен проста - царь — изверг на троне, хорошие бояре в опале, а где-то скитается восемнадцатилетний сын Ивана Грозного. Естественно, спасенный Димитрий не мог не явиться.
Стоит еще раз повторить фразу Василия Ключевского, что Лжедмитрий был испечен на польской печке, но заквашен в Москве. Вряд ли сам Григорий Отрепьев додумался до самозванческой интриги. Это сюжет для художественного произведения. Кто был кукловодом Григория мы тоже вряд ли узнаем, но можно предположить, что это был кто-то из представителей элиты Русского государства, выходец из рядов как аристократии, так и духовенства. Были ли это Романовы - вопрос дискуссионный.
Один из ведущих специалистов по истории Смутного времени Р.Г. Скрынников считал, что оживление толков о Дмитрии едва ли следует связывать с заговором Романовых. Эти бояре пытались заполучить корону в качестве ближайших родственников последнего законного царя Федора. Появление «законного» наследника могло помешать осуществлению их планов. По мнению историка, в 1600 году у Романовых было столь же мало оснований готовить самозванца Дмитрия, как у Бориса Годунова в 1598 году убивать царевича.
Сразу стоит сказать, что Юрий Отрепьев был несомненно личностью незаурядной. Образованный ("зело грамоте горазд"), очень способный от природы, умный, смелый, хитрый, беспринципный. Дальнейшие события только подтверждают наши слова.
Итак, происходил Григорий, он же Юрий Отрепьев из дворянского рода Нелидовых. Род был, в общем-то, захудалым. В летописях содержится лишь одно упоминание о Нелидовых, под 1472 годом. В 1472 году великий князь Иван III послал воеводу князя Федора Пестрого наказать жителей Пермского края «за их неисправление». Одним из отрядов в этом войске и командовал Нелидов. Часть Нелидовых поселилась в Галиче, а часть — в Угличе. Один из представителей рода Нелидовых, Данила Борисович в 1497 г. получил прозвище Отрепьев. Его потомки и стали носить эту фамилию. Затем Отрепьевы получили поместья в галичском уезде (имеется в виду, конечно же не Галич на западной Украине, а Галич Мерский, расположенный к северо-востоку от Москвы).
Отрепьевы были видными дворянами, служившими по "дворовым спискам". В правление Ивана Грозного на царской службе состояло пять носителей фамилии Отрепьев - в Боровске сыновья боярские «Третьяк, да Игнатий, да Иван Ивановы дети Отрепьева. Третьяков сын Замятия». Один из Отрепьевых даже исполнял финансовые поручения Бориса Годунова по передаче денежных сумм в Троице-Сергиеву Лавру. В Переславле-Залесском служил стрелецкий сотник Смирной-Отрепьев. Его сын Богдан, отец Григория, тоже дослужился до чина стрелецкого сотника. Но его погубил буйный нрав. Он напился в Немецкой слободе в Москве, где иноземцы свободно торговали вином, и в пьяной драке был зарезан каким-то литовцем или немцем. Так Юрий — Юшка остался сиротой, воспитала его мать.
Достигнув совершеннолетия, Юрий поступил на службу к Михаилу Никитичу Романову. Выбор его не был случайным — детство он провел в имении дворян Отрепьевых на берегах реки Монзы, притоке Костромы. Рядом, менее чем в десяти верстах, была знаменитая костромская вотчина боярина Федора Никитича Романова— село Домнино. Вскоре Отрепьев поселился в Москве на подворье Романовых на Варварке. По царскому указу от 1597 года, Юрий Отрепьев, как живший в доме М. Романова "на хлебах" был вынужден дать на себя "кабальную запись", став, таким образом романовским холопом.
Благодаря своим способностям Юшка Отрепьев быстро стал доверенным слугой Михаила Романова, а также родственника Романовых, князя Бориса Черкасского, который был женат на сестре братьев Романовых, Марфе. В домах Романовых и Черкасского он несомненно не раз слышал, о том, что Борис Годунов имеет меньше прав на престол, чем родовитые бояре и князья - Романовы, Мстиславские, Шуйские, Голицыны и прочие. Что характерно, до «Великого глада» и восстания Хлопка об убиенном в Угличе царевиче Дмитрии практически никто не вспоминал.
Безмятежная жизнь Григория закончилась в ночь на 26 октября 1600 года. В этот день подворье Романовых на Варварке было атаковано несколькими сотнями московских стрельцов и взято штурмом. Несколько десятков сторонников Романовых было убито при штурме, а многие казнены без суда и следствия. Будучи человеком, поверстанным на романовскую службу, Отрепьев не мог остаться в стороне от этих событий, а учитывая его принадлежность к служилому сословию, нельзя исключать, что он участвовал в бою с царскими стрельцами. Во времена Ивана Грозного после такого отчаянного сопротивления все дворовые слуги и холопы были бы немедленно повешены. Но Борис Годунов при вступлении на царство обещал "никого не казнить". И нашему герою дали шанс сохранить свою жизнь после обещания постричься в монахи.
Около года монах Григорий жил то в одном, то в другом монастыре, точнее переходил из одного монастыря в другой, как только к нему прикрепляли в качестве наставника какого-нибудь опытного монаха. По документам Отрепьев побывал в суздальском Спасо-Ефимиевом монастыре и в монастыре Иоанна Предтечи в Галиче. Однако смиренная жизнь провинциального затворника, для привыкшего к жизни в столице Отрепьева, была не по душе.
Через год никому не известный чернец вдруг оказывается в Москве, в привилегированном Чудовом монастыре, расположенном прямо в Кремле, рядом с царскими палатами.
В Чудов монастырь Григорий попал по собственному прошению, поданному архимандриту Пафнутию, с тем расчетом, что молодой инок будет жить в келье своего деда Григория Елизария Замятни, знатного человека, который ранее был "объезжим головой в "меньшой половине" московского Белого города. В монастыре на Григория обратил внимание сам патриарх Иов, чернец Григорий быстро оказался замечен и успешно "сделал карьеру". Он недолго оставался в келье своего деда. За свой красивый почерк и умение составлять жития святых и преподобных он был приближен к архимандриту Пафнутию, а еще через некоторое время даже "рукоположен в дьяконы". Позже молодой дьякон был включен в свиту патриарха Иова и стал вместе с патриархом появляться в царском дворце...
Историк Р.Г. Скрынников в своей работе «Самозванцы в России. Григорий Отрепьев» писал, что множество признаков указывает на то, что самозванческая интрига с участием нашего героя родилась не на подворье Романовых, а в стенах Чудова монастыря. В то время Отрепьев уже лишился покровительства могущественных бояр и мог рассчитывать только на свои силы. Авторы сказаний и повестей о Смутном времени утверждали, что именно в Чудове монастыре инок Григорий
«начал в сердце своем помышляти, како бы ему достигнути царскова престола», и сам сатана «обеща ему царствующий град поручити».
Составитель «Нового летописца» имел возможность беседовать с монахами Чудова монастыря, хорошо знавшими черного дьякона Отрепьева. С их слов он записал следующее:
«Ото многих же чюдовских старцев слышав, яко (чернец Григорий. — Р.С.) в смехотворие глаголаше старцев, яко „царь буду на Москве“».
Кремлевский Чудов монастырь, расположенный под окнами царских теремов и правительственных учреждений, давно оказался в водовороте политических страстей. Еще царь Иван IV желчно бранил чудовских старцев за то, что они только по одежде иноки, а творят все, как миряне. Близость к высшим властям наложила особый отпечаток на жизнь чудовской братии. Как и в верхах, здесь царил раскол. Среди чудовской братии можно было встретить и знать и мелких дворян. Были среди них добровольные иноки. Но большинство надело монашеский клобук поневоле, потерпев катастрофу на житейском поприще. Вступив на порог Чудова монастыря, чернец Григорий вскоре же попал в компанию Варлаама Яцкого и Мисаила Повадьина, которые в недавнем прошлом владели мелкими поместьями и несли службу как дети боярские. Как и Отрепьев, они принадлежали к числу противников выборной земской династии Годуновых.
Монахи, знавшие Отрепьева, рассказывали, будто в Чудове
«окаянный Гришка многих людей вопрошаше о убиении царевича Дмитрия и проведаша накрепко».
Однако можно догадаться, что Отрепьев знал об угличских событиях не только со слов чудовских монахов. В Угличе жили его близкие родственники.
Этим и объясняется побег Григория, который в 1602 году в компании Варлаама и Мисаила решает отправиться на богомолье в Киев, сиречь на территорию Речи Посполитой. Позже, при царе Василии Шуйском, Варлаам напишет подробный рассказ о побеге в Польшу, получивший название «Извет».
Согласно версии Варлаама, дело обстояло так: В 1601 году, в понедельник второй недели Великого поста, в Москве Варварским крестцом шел монах Пафнутьева Боровского монастыря Варлаам. Его нагнал другой монах, молодой, и вступил с ним в разговор. После обыкновенных приветствий и вопросов: кто и откуда? — Варлаам спросил своего нового знакомого, назвавшегося Григорием Отрепьевым, какое ему до него дело? Григорий отвечал, что, живя в Чудовом монастыре, сложил он похвалу московским чудотворцам, и патриарх, видя такое усердие, взял его к себе, а потом стал брать с собой и в Боярскую думу, оттого и вошел Григорий в великую славу. Но ему не хочется не только видеть, но и слышать про земную славу и богатство, и потому он решил уехать из Москвы в дальний монастырь. Слышал он, что есть монастырь в Чернигове, и туда-то он хочет позвать с собой Варлаама. Варлаам отвечал, что если Григорий жил в Чудовом монастыре у патриарха, то к Черниговскому монастырю ему не привыкнуть: по слухам, этот монастырь — место неважное. На это Григорий отвечал:
«Хочу в Киев, в Печерский монастырь, там старцы многие души свои спасли. А потом, поживя в Киеве, пойдем во святой город Иерусалим ко Гробу Господню».
Варлаам возразил, что Печерский монастырь за рубежом, в Литве, а за рубеж теперь идти трудно.
«Вовсе не трудно, — отвечал Григорий, — государь наш взял мир с королем на двадцать два года, и теперь везде просто, застав нет».
Тогда Варлаам согласился идти вместе с Отрепьевым. Оба монаха поклялись друг другу, что не обманут, и договорились на завтра встретиться в Иконном ряду и отправиться в путь. На другой день в условленном месте Варлаам нашел Отрепьева, а с ним был третий их спутник — чернец Мисаил.
Далее Варлаам в своем "Извете" пишет:
«И шед мы за Москву-реку и наняли подводы до Болхова, а из Болхова до Карачева, и с Карачева до Новогородка Сиверского.».
Затем иноку Григорию вместе с Варлаамом и Мисаилом удалось благополучно добраться до Новгорода-Северского, где они прожили несколько дней в Преображенском монастыре. В начале 1602 г. троица прибыла в Киев в Печерский монастырь. Там инок Григорий «разболелся до умертвия» и решил причаститься у печерского игумена, которому первому заявил, что он - царевич Дмитрий. Игумен шутку не оценил и приказал выгнать умирающего его спутников за пределы монастыря. За воротами монастыря инок Григорий чудесным способом излечился от болезней, и вся троица отправилась в город Острог во владения князя Константина Острожского.
Князь Острожский радушно принял беглецов. Отрепьев и ему «признался» в своем «царском происхождении». Но, увы, тот немедленно велел гайдукам вытолкать самозванца взашей из замка. Два года спустя Острожский попытался уверить Годунова, а заодно и собственное правительство в том, что он ничего не знает о претенденте на царский трон.
Затем пути нашей троицы разошлись. Варлаам и Мисаил были отправлены Острожским в село Дерманы в православный Троицкий-Дубенский монастырь, а Отрепьев скинул монашеское одеяние, облачился в светское платье и отправился в город Гощу — центр еретиков-ариан. Там Отрепьев поселился у пана Габриэля Хойского и, по некоторым сведениям, стал отправлять обряды ариан. Григорию не понадобилось много времени, чтобы понять, что от ариан особой помощи ему ждать не приходится, а сама его связь с еретиками поставит крест на самозванческой карьере. В начале апреля 1603 г. Григорий бежал из Гощи. Имеются данные о том, что самозванец ездил в Запорожье и был с честью принят в отряде запорожского старшины Герасима Евангелика. Прозвище старшины указывает на принадлежность его к гощинской секте.
Затем наш герой оказывается в городе Брачин, где попадает в услужение к князю Адаму Вишневецкому. После отъезда из Запорожской Сечи ничто не мешало Отрепьеву вернуться в Гощу и продолжать обучение в арианских школах. Однако самозванец должен был уразуметь, что он не имеет никаких шансов занять царский трон, будучи еретиком. Столкнувшись в первый раз с необходимостью уладить свои отношения с православным духовенством, «царевич» решил искать покровительства у князя Вишневецкого, ревностного сторонника православия. Здесь самозванческая интрига приняла иной оборот.
«Новый летописец» подробно рассказывает, как Отрепьев прикинулся тяжелобольным в имении Вишневецкого и на исповеди открыл священнику свое «царское» происхождение. Как пишет Р.Г. Скрынников, история «болезни» самозванца, впрочем, слишком легендарна. В отчете Вишневецкого королю никаких намеков на этот эпизод нет. Вишневецкий признал «царевича» не потому, что поверил его бессвязным и наивным басням. В затеянной игре у князя Адама были свои цели. Вишневецкие враждовали с московским царем из-за земель. Приняв самозванца, князь Адам получил возможность оказать давление на русское правительство.
В конце XVI века семейство Вишневецких захватило довольно большие территории вдоль обоих берегов реки Сули в Заднепровье. В 1590 году польский сейм признал законными приобретения Вишневецких, но московское правительство часть земель считало своими. В конце концов, в 1603 году Борис Годунов велел сжечь спорные городки. Люди Вишневецкого оказали сопротивление. С обеих сторон были убитые и раненые. Вооруженные стычки из-за спорных земель могли привести и к более крупному военному столкновению. Именно эта перспектива и привела Отрепьева в Брачин. По планам Гришки Вишневецкий должен помочь ему втянуть в военные действия против Московского государства татар и запорожцев.
Узнав о том, что Гришка обретается во владениях Вишневецкого, Борис Годунов обещал князю Адаму щедрую награду за выдачу «вора». Получив отказ, царь готов был прибегнуть к силе. Опасаясь этого, Вишневецкий увез Отрепьева подальше от границы, в Вишневец, где тот «летовал и зимовал». В имении Адама Вишневецкого Отрепьев добился прочного успеха. Магнат велел оказывать московскому «царевичу» полагавшиеся ему по чину почести. Признание со стороны Вишневецкого имело для Отрепьева неоценимое значение. Покровительство князя Адама сулило самозванцу большие выгоды, поскольку эта семья состояла в дальнем родстве с Иваном Грозным. После того как Вишневецкий признал безродного проходимца «своим» по родству с угасшей царской династией, самозванческая интрига вступила в новую фазу своего развития.
7 октября 1603 года Адам Вишневецкий пишет коронному гетману и великому канцлеру Польши Яну Замойскому о появлении царевича Димитрия, и бродяга становится для панов законным претендентом на престол. Более того, Замойский посоветовал Вишневецкому известить обо всем короля, а затем отправить и самого москвитянина либо к королю, либо привезти Гришку в ставку Замойского.
1 ноября 1603 г. польский король Сигизмунд III пригласил папского нунция Рангони и уведомил его о появлении в имении Адама Вишневецкого москвитянина, который называет себя царевичем Димитрием и намеревается вернуть себе престол с помощью казаков и татар. Король приказал Вишневецкому привезти Отрепьева в Краков и представить подробное донесение о его личности.
Адам Вишневецкий исполнил приказ короля в той части, что касалась отчёта и переслал в Краков подробную запись рассказов Отрепьева. Но, в то же время, из переписки с Замойским князь Адам понял, что король не склонен поддерживать самозванческую интригу, и поэтому Вишневецкий не спешил передавать самозванца королю.
Сигизмунда и канцлера Замойского можно было понять. Приоритетной внешнеполитической задачей король считал войну со Швецией, а поэтому канцлер и король не хотели идти на конфронтацию с Москвой. С другой стороны устроить заваруху в стане вероятного противника, чем ослабить Москву, король был также не прочь. А с третьей стороны, король боялся, что в случае успеха похода самозванца за счёт ограбления России и присоединения русских земель укрепится позиция магнатов и, соответственно, ослабнет королевская власть. Наконец, была вероятность и провала вторжения на Русь, после чего буйные паны, запорожские казаки и всякий сброд могут начать рокош в самой Польше или в Малороссии.
Вишневецкий это прекрасно понимал, поэтому, предпочтя действовать с согласия короля и канцлера, был готов затеять войну и без них. Князь Адам публично в присутствии послов крымского хана заявил, что он в отличие от короля не связан присягой о мире с царём Борисом и может действовать, не считаясь с мирным договором с Россией. В январе 1604 г. Вишневецкий начал собирать войска в своей вотчине в Лубнах на реке Суле.
Однако вскоре между князем Адамом и Гришкой начались разногласия. Отрепьев прекрасно видел, что князь собирается исключительно вести частную войну за спорные городки, а идти на Москву делать его царем не собирается.
Целью Вишневецкого был захват нескольких городков, контролируемых Москвой, а затем — заключение выгодного мира с царём Борисом. Не исключено, что на мирных переговорах голова Отрепьева стала бы разменной монетой. Самозванца, естественно, такие планы князя Адама не устраивали, к тому же у него к началу 1604 г. появились и другие покровители.
Дело в том, что Константин Вишневецкий (двоюродный брат Адама Вишневецкого) познакомил Лжедмитрия со своим тестем, сандомирским воеводой Юрием (Ежи) Мнишеком. О нем стоит поговорить подробнее.
Ежи Мнишек происходил из шляхетского рода, перебравшегося в Польшу в 30е годы XVI века из Чешской Силезии. Батюшка Ежи, пан Миколай Мнишек пользовался покровительством тогдашнего короля Польши Сигизмунда I Старого, который передал ему во владение староство радзынское в Подляшье. С 1537 года Миколай Мнишек стал советником и придворным молодого короля Сигизмунда II Августа, в 1539 году был назначен подкоморием.
В правление Сигизмунда Августа начался взлет и Ежи Мнишека. Надо сказать, что этому взлету способствовала личная жизнь короля. Сигизмунд аж до звона в ушах и боли в другом месте был влюблен в красавицу Барбару Радзивилл, что наталкивалось на плохо скрываемую неприязнь его матери, вдовствующей королевы Боны из рода Сфорца и сопротивление радных панов, опасавшихся засилья Радзивиллов — сторонников полной независимости Литвы от Польши. Закончилась эта история тем, что Сигизмунд таки тайно женился на Барбаре, 7 мая 1550 года короновал ее, а спустя год Барбара скончалась. По слухам, ходившим при дворе, вдовствующая королева Бона таки в лучших итальянских традициях посодействовала отправке постылой невестки в лучший из миров.
Отчаяние и горе короля были безмерными. По завещанию умершей гроб с ее телом повезли в Вильно. Безутешный король всю дорогу от Кракова шел за гробом пешком. Похоронили Барбару в кафедральном соборе на площади Гедимина. Саркофаг с ее останками находится там и в наши дни. Скорбь короля по своей любимой и развязала руки Мнишкам. Сначала при активном участии польского шляхтича пана Твардовского (который до сих пор считается в Польше аналогом доктора Фауста) Ежи Мнишек и его брат Ян устроили королю спиритический сеанс, с вызовом духа покойной Барбары.
Короля посадили в кресло и хотели привязать руки к подлокотникам, чтобы он нечаянно не прикоснулся к привидению. Сигизмунд дал слово, что будет сидеть спокойно и только на расстоянии спросит у любимой, как ему жить дальше, но, когда появилось нечто, напоминающее привидение, от волнения забыл свою клятву, вскочил с кресла, кинулся к привидению со словами «Басенька моя!» и хотел ее обнять. Раздался взрыв, пошел трупный запах, сеанс был сорван. Поляки и белорусы до сих пор верят, что душа Барбары Радзивилл бродит по Несвижскому замку.
Сигизмунд вскоре женился на Екатерине Австрийской, но жена его не интересовала от слова совсем. Сигизмунд предался разврату и мистицизму, а пан Ежи перешел от спиритизма к реальным делам. Узнав, что в одном из женских монастырей имеется послушница, дочь мещанина Гижи, внешне похожая на покойную королеву, да еще и носящая имя Барбара, Мнишек выкрал ее из монастыря. Барбару Гижевску поселили во дворце, и два раза в день Мнишек отводил ее к королю. Кроме того Мнишек с братом доставляли безутешному государю колдунов, вызывателей духов, любовниц и разные зелья и средства для возбуждения похоти
В итоге пан Ежи получил должность коронного кравчего и управляющего королевским дворцом. В его обязанности входило также наблюдение и за другими любовницами короля, жившими во дворце. В то же время, действуя заодно с братом, Мнишек приобрел большое влияние на большинство государственных дел и прибрал к своим рукам распоряжение королевской казной.
Еще больший гешефт братья поимели в день смерти Сигизмунда. В ночь после кончины короля они отправили из замка, куда переехал смертельно больной Сигизмунд за несколько дней до смерти, несколько плотно набитых сундуков. В результате в замке не нашлось даже одежды, чтобы достойно облачить державного покойника. Этот скандал наделал такого шуму, что на ближайшем сейме были возбуждены публичные прения по этому вопросу. По-видимому, обвиняемым не удалось оправдаться, однако при помощи могущественных покровителей они сумели избежать судебного преследования, которого требовали на сейме, и обязательства вернуть украденное. Краковский воевода Ян Фирлей, великий коронный маршал и зять братьев Мнишек, успешно замял это дело.
При Стефане Батории Ежи Мнишек угодил в опалу и был вынужден удовлетвориться незначительной должностью радомского каштеляна. Опалу с Мнишека снял Сигизмунд ІІІ. Почтительные манеры и красноречие пана Ежи сослужили ему хорошую службу. Еще больше Мнишек набил себе цену, выставляя напоказ глубокую набожность. Получив Самборскую королевскую экономию, Сандомирское воеводство и Львовское староство, он построил два монастыря — доминиканский в Самборе и бернардинский во Львове, и в то же время пожертвовал десять тысяч флоринов для строительства во Львове иезуитского коллегиума.
Мнишек буквально выжимал все соки из Самборского воеводства, но постоянно нуждался в деньгах и не вылезал из долгов. Чтобы выйти из затруднительного положения, Мнишек нашел одно лишь средство — выгодно выдать замуж своих дочерей. Его старшая дочь Урсула вышла замуж за Константина Константиновича Вишневецкого, вполне способного поддержать своего бедствующего тестя. Самозванцу же была предложена младшая дочь Мнишка Марина.
Вопреки стереотипам, Марина Мнишек не была красавицей. Даже на парадном портрете будущая московская царица выглядела не сильно привлекательно: лицо вытянутое, слишком длинный нос, губы тонкие, жидкие чёрные волосы. Ко всему прочему Марина была низкорослая и тщедушная. Всё это мало соответствовало тогдашнему идеалу красоты. Но отсутствие красоты Марина компенсировала характером, пошедшим в отца - та же гордыня, то же честолюбие и патологическая жадность (у отца к деньгам, у Марины к власти).
О пылкой взаимной страсти Лжедмитрия и Марины писали все, кому не лень, от Шиллера до Пушкина, на этом мы особого внимания заострять не будем, просто скажем, что трудно в их отношениях отделить страсть от расчёта. Лакмусовой бумажкой в их романе могут стать все брачные договоры, заключённые Мнишками с самозванцем. Одуревшие от жадности Юрий и Марина требовали много, а Григорий покорно на всё соглашался.
В ноябре 1603 г. король Сигизмунд изъявил желание видеть Димитрия в Кракове. В это время в польских верхах шла борьба двух партий. Против поддержки самозванца решительно выступали наиболее умные политики и военачальники. Среди них были Ян Замойский, Константин Острожский, Ян Кароль Ходкевич, браславский воевода Збаражский и другие. Позицию этой наиболее знатной части магнатерии выразил канцлер Замойский:
«Он говорит, что вместо него задушили кого-то другого, помилуй Бог! Это комедия Плавта или Теренция, что ли?! Вероятное ли дело: велеть кого-либо убить, а потом не посмотреть, тот ли убит, кого приказано убить, а не кто-либо другой?!»
Пан Замойский был человек основательный и не любил разные легкомысленные затеи. Ещё он был неплохо образован (определённо лучше, чем будущий "инператор Деметриус"), а потому слышал о прецедентах, таких например, как появление в Португалии последовательно двух человек, выдававших себя за короля Португалии Себастьяна I, пропавшего без вести в битве с берберами при Эль Ксар Эль Кебире в 1578 году.
Опасения канцлера усилила резолюция папы Климента VIII на новости о появлении Самозванца: «Еще один воскресший португальский король».
Однако Сигизмунд решил поступить иначе. Он не стал прислушиваться к мнению Замойского и других наиболее знатных магнатов, у него были и другие, менее официальные, но более желанные для него советчики, в число которых входил духовник короля, отец Барч, состоявший в пресловутом ордене иезуитов. Именно представители «Общества Иисуса сладчайшего» лелеяли надежду, что настоящий или самозваный, но обращённый в католичество царевич мог сесть на московский престол, а следом за ним в Россию смогли бы проникнуть и члены Общества иезуитов. Чисто личные соображения побуждали к тому же и короля Сигизмунда. Будучи ревностным католиком, он готов был, кажется, пожертвовать Польшей, чтобы только ввести в католицизм Московское государство. Недавно он потерял своё наследие в Швеции, и эта страна в равной мере волновала его как своими политическими, так и близкими его сердцу религиозными интересами.
В феврале 1604 г. король официально обратился к сейму, прося его высказаться по поводу претендента на русский престол. По двум наиболее существенным вопросам — о подлинности Димитрия и о предполагаемом участии Польши в его предприятии — король почти единогласно получил отрицательный ответ. «За» были только краковский воевода Николай Зебржидовский и гнезенский архиепископ прелат Ян Тарковский.
Тем не менее в первых числах марта 1604 г. Мнишек и Лжедмитрий объявились в Кракове. С самого начала Мнишек показал себя отличным политиком. Он начал с того, что устроил большой пир, куда пригласил и членов сейма. Естественно, что центральное место на пиру занимал Лжедмитрий. Претендент появился со свитой из нескольких «знатных московитов» из числа казаков или сбежавших из Москвы дворян. С самого начала Отрепьеву большую поддержку оказывал великий канцлер литовский Лев Сапега, который, однако, старался оставаться в тени.
Вскоре Сигизмунд III сделал решительный шаг — 15 марта претенденту была назначена аудиенция. Представ перед королём, Лжедмитрий произнёс напыщенную речь, пестрящую многочисленными латинскими изречениями, риторическими фигурами и сравнениями, в которых более или менее удачно приводились подобные случаи из истории и преданий. В своём ответе Сигизмунд, связанный мнением сейма, дал понять, что он не признаёт Димитрия, не даст ему ни одного солдата и не нарушит перемирия, заключённого с царём Борисом, но он всё это позволит Мнишку и даже будет тайно поддерживать это предприятие.
Для начала, сразу же после аудиенции, Лжедмитрия осыпали подарками, назначили ему ежегодное содержание в четыре тысячи флоринов, правда, из доходов Самборской экономии, что вряд ли понравилось Мнишку. Кроме того, король взял на себя некоторую долю расходов для дальнейшего пребывания претендента в Кракове. Ходили также слухи, что Сигизмунд заказал для будущего царя великолепный столовый сервиз с русскими гербами и что он сам ежедневно видится с претендентом.
Разумеется, король делал всё это не ради красивых глаз беглого монаха. Прежде чем попасть в королевскую резиденцию Вавель, Лжедмитрий был вынужден дать польской короне клятвенное обещание — отдать Польше половину Смоленской земли и часть Северской; заключить вечный союз между обоими государствами; разрешить свободный въезд иезуитов в Московское государство; позволить строить католические церкви и, наконец, обещал помочь королю вернуть шведский престол.
Не прошло и месяца, как Лжедмитрий вынужден был заключить другой договор. В этом договоре, подписанном 12 июня 1604 г., Лжедмитрий обязывался уступить Юрию Мнишку княжества Смоленское и Северское в потомственное владение, и так как половина Смоленского княжества и шесть городов из Северского княжества отойдут королю, то Мнишек получал ещё из близлежащих областей столько городов и земель, чтобы доходы с них равнялись доходам с городов и земель, уступленных Сигизмунду.
Как писал С. М. Соловьёв,
«Мнишек собрал для будущего зятя 1600 человек всякого сброда в польских владениях, но подобных людей было много в степях и украйнах…»
Цитата приведена умышленно, дабы автора не заподозрили в предвзятости. Первоначально местом сбора частной армии Мнишка был Самбор, но затем её передислоцировали в окрестности Львова. Естественно, что это «рыцарство» начало грабить львовских обывателей, несколько горожан было убито. В Краков из Львова посыпались жалобы на бесчинства «рыцарства». Но король Сигизмунд вёл двойную игру, и пока воинство Мнишка оставалось во Львове, король оставлял без ответа жалобы местного населения на грабежи и насилия. Папский нунций Рангони получил при дворе достоверную информацию о том, что королевский гонец имел инструкцию не спешить с доставкой указа во Львов.
Любопытно, как польские историки оправдывают поход этого сброда на Москву. Тот же Казимир Валишевский писал:
«В оправдание Польши надлежит принимать в соображение то обстоятельство, что Московия семнадцатого века считалась здесь страной дикой и, следовательно, открытой для таких предприятий насильственного поселения против воли туземцев; этот исконный обычай сохранился ещё в европейских нравах, и частный почин если и не получал более или менее официальной поддержки заинтересованных правительств, всегда пользовался широкой снисходительностью».
Таким образом, с польской точки зрения, сей поход был лишь экспедицией в страну диких туземцев.
Армия Мнишка медленно приближалась к русским границам. Войско делало в день по две-три мили, иногда останавливалось в одном месте на несколько дней. Во время остановки в Глинянах в начале сентября был проведён смотр, где войско произвело выборы командиров. Мнишек, по его же желанию, был выбран главнокомандующим, а Адам Жулицкий и Адам Дворжецкий — полковниками. Сын Мнишка Станислав стал командиром гусарской роты. Таким образом, Мнишек, его друзья и родственники сосредоточили в своих руках всё командование армией самозванца.
К моменту перехода русской границы в армии Мнишка было 1000–1100 всадников, сведённых в роты по двести сабель в каждой, 400–500 человек польской пехоты, от двух до трёх тысяч казаков и до двухсот «москалей», то есть беглых русских.
Армия Мнишка, двигаясь по польской территории, безнаказанно грабила местное население. В связи с этим князь Константин Острожский и черкасский староста Ян Острожский отмобилизовали свои частные армии и разместили на границах собственных владений, чтобы не допустить туда «рыцарство». Ян Острожский приказал угнать все лодки и паромы с днепровских переправ в районе Киева. И в течение нескольких дней армия Мнишка стояла на берегу Днепра, не имея средств для переправы. Самозванца выручили киевские мещане, предоставившие средства для переправы. Дело тут, разумеется, не в любви киевлян к «спасённому царевичу», как писали наши историки, а в страстном желании мещан оградить своё имущество от храброго «рыцарства».
13 октября 1604 г. войско самозванца переправилось за Днепр и стало медленно продвигаться к ближайшей русской крепости — Моравску (Монастырскому острогу).
