Пыжиков и опричнина

Личность Ивана IV Грозного всегда будоражила умы историков и не только историков. Как и положено любой неординарной личности, фигура первого русского царя обросла мифами и легендами и является предметом спора, как профессиональных историков, так и любителей истории. Но нередко борьба с мифами и заблуждениями вокруг такой личности как Иван IV дает обратный эффект и вместо ниспровержения старых мифов приводит к тому, что появляются новые мифы о первом русском царе, зачастую идущие вразрез с опубликованными источниками.

Профессор МПГУ Александр Владимирович Пыжиков входит в число историков, с завидной регулярностью мелькающих в СМИ. Кроме того, он обладает репутацией специалиста по царской бюрократии и бизнесу накануне революции, считается, что его книги интересны, там введены в оборот десятки новых источников. Монография по эпохе Хрущева тоже считается добротной научной работой. Но вместе с тем, профессор Пыжиков регулярно появляется в СМИ с публикациями и выступлениями, выходящими за рамки его области научных интересов, и вот как раз эти публикации и выступления порой заставляют усомниться, что их автор имеет отношение к науке, в особенности науке исторической.

Не так давно автор этих строк наткнулся на статью Александра Владимировича, которая называлась «Опричнина Ивана Грозного: что это было». Так как эпоха Ивана IV всегда входила в область научных интересов автора, мимо этой статьи он пройти не мог. Ниже вы увидите небольшую рецензию на вышеуказанную статью.

Начинается статья А.В. Пыжикова с того, что автор сообщает, мол, Грозным называли не только Ивана IV, но и его деда Ивана III, с той лишь разницей, что Иван III считался Грозным для врагов, а Иван IV «проявил свирепость, развязав репрессии против не кого-то вовне, а московского общества, что не подразумевало никаких оправданий».

Далее А. В. Пыжиков пишет:

«Однако источники позволяют дополнить устоявшиеся взгляды. Новация в следующем: в боярской верхушке в преддверии опричнины присутствовал заметный литовско-украинский сегмент. В качестве лидера эта элитная группировка рассматривала породненного с ними Ивана IV (Глинского). Полонизированные кадры связывали с ним не просто укрепление позиций в Московии, но и проведение кардинальных перемен в жизни государства. Безоговорочное собственное лидерство, создание нужной экономической модели, реформирование церкви — вот те конечные цели, которые планировалось продавить с помощью царского трона.

В середине ХVI столетия казалось, что события медленно, но верно развиваются именно по такому сценарию. Не будет преувеличением сказать: Ивану IV готовилась миссия, которую во второй половине ХVII века осуществил уже представитель новой династии в лице Алексея Михайловича Романова. Однако Иван IV поступил иначе, с ненавистью обрушившись на тех, кто возлагал на него столько надежд».

Сразу же возникает вопрос к Александру Владимировичу. И этот вопрос является довольно болезненным для него – на каких источниках базируется его концепция? Автору этих строк доводилось видеть неоднократно, как профессор всеми силами старается уходить от ответа на этот вопрос. Хотя это понятно – никакими источниками концепция Пыжикова не подтверждается.

О какой пропольской группировке у трона Ивана IV может идти речь, если его мать, Елена Глинская постаралась максимально дистанцировать свою родню от трона, а ее родной дядя Михаил Глинский был брошен племянницей в тюрьму, откуда не вышел. Точно также были отодвинуты от власти бояре Бельские, которые происходили из рода Гедиминовичей, а один из Бельских – князь Семен Бельский бежал в Литву, а в 1541 году спровоцировал крымского хана Сахиб-Гирея на военный поход на Москву. Или, наверное, князья Шуйские, во время пресловутого «боярского правления» разворовавшие казну, готовили Ивана на роль разрушителя православной церкви. Наверное ссылка митрополита Иоасафа на Белоозеро и порванная риза на митрополите Макарии были наглядным обучением уничтожению церкви. Одно но – Шуйские являются выходцами аккурат из дома Рюриковичей, будучи потомками Андрея Ярославича, брата Александра Невского. Вновь приходится сделать вывод – пропольская группировка у трона Ивана IV существует только в фантазиях Александра Пыжикова.

Далее Александр Владимирович сообщает своим читателям, что конфликт царя с литовско-украинским окружением нарастал с начала Ливонской войны. Однако стоит отметить, что в летописях и хрониках той поры нет такого понятия, как «Ливонская война». Точнее, оно есть, но в него вкладывается совершенно другой смысл — под нею подразумевают лишь события 1558–1561 годов, когда русские войска разгромили противостоявшие им силы Ливонской «конфедерации», заняли северо-восток Ливонии с Нарвой и земли Дерптского епископства и положили конец истории «старой» Ливонии. Далее следует рассказ о том, что приближенные Грозного «без энтузиазма включились в боевые действия, свидетельство чему — переходы на сторону противника, то есть в Польшу».

И первый же изменник, упомянутый Пыжиковым не вписывается в его концепцию украино-польской элиты. Речь идет о князе Андрее Курбском. Но если мы обратимся к родословной беглого князя, то увидим, что его родословная восходит к Федору Ярославичу Черному, князю смоленскому и ярославскому, сиречь вполне себе Рюриковичу, а отнюдь не выходцу из польско-украинской знати.

Что же касается Ивана Бельского, видимо, чтобы отвести от себя подозрения в измене этот князь принимал весьма активное участие в осаде и взятии Полоцка в 1563 году, командуя большим полком, да и позднее занимал важные военные и государственные должности.

Затем Пыжиков пишет:

«Череду побегов продолжил князь Дмитрий Вишневецкий: этому удалось добраться до короля, принявшего его как родного».

Стоит отметить, что в теплом отношении Сигизмунда II Августа к Вишневецкому нет ничего удивительного – Дмитрий Вишневецкий до своего перехода на русскую службу был подданным Сигизмунда II Августа. А покинул он Грозного царя потому, что хотел воевать с Османской империей, а Грозный понимал, что в условиях противостояния с Литвой и Крымом, выдержать войну еще и с Портой, царству Русскому было не под силу.

Что же касается опричнины, то, скорее всего она представляла собой комплекс чрезвычайных мер, нацеленных, прежде всего на то, чтобы мобилизовать усилия страны на ведение войны на двух, крымском и литовском (не говоря уже о шведском) фронтах. Были ли она распущена потому, что выполнила свою задачу или же Ивану стала очевидна пагубность действий опричников – вопрос, на который пока нет ответа и вряд ли он появится в обозримом будущем (ибо тема опричнины чрезвычайно политизирована и идеологизирована, и ждать здесь непредвзятого подхода к ее изучению сложно). О самой опричнине документов практически не осталось, описывается она, исходя из сочинений иностранцев и противников Грозного царя, сильно от нее пострадавших.

Р. Г. Скрынников считал, что опричнина никогда не была цельной политикой с едиными принципами. По его мнению, на первом этапе опричнина обрушила удар на княжескую знать, но эту направленность она сохраняла на протяжении всего лишь года. В 1567—1572 годах Грозный подверг террору новгородское дворянство, верхи приказной бюрократии, горожан, то есть слои, составлявшие опору монархии. В этот период террор был политической бессмыслицей.

Что же касается репрессий против боярства, так репрессии против зарвавшейся аристократии имели место быть и в тюдоровской Англии, и во Франции времен Ришелье, и в Испании времен Филиппа II. Можно вспомнить и Японию времен Ода Нобунага, Тоетоми Хидэеси и Иэясу Токугава. Историк Виталий Пенской считает, что Иван казнил бояр не всех подряд, потому как они ему были противны по определению, а с разбором, более или менее четким, в согласии с тогдашними понятиями и за реальные прегрешения. Раньше бояре могли отделаться легким испугом (то Дума за них печалится, то митрополит со старцами), а тут за ошибки пришлось отвечать по всей строгости закона - вот за это они и обиделись.

Что же касается Синодика опальных, к которому апеллирует Пыжиков, то напомним, что этот источник дошел до нас выборочно, никто не считал дворню бояр, попавших под маховик опричнины. До сих пор точно не установлено число казненных в Новгороде. Вместе с тем, в «Синодике опальных» помещена краткая запись, страшная в своей лаконичности: «По Малютине скаске новгородцев отделал тысящу четыреста девяносто человек». Исследователи спорят, говорит ли эта запись об общем числе казненных в Новгороде или 1490 человек убил лишь один из отрядов опричников во главе с Малютой Скуратовым. Однако и цифра в 1490 человек представляется очень значительной для средневекового города, население которого не превышало 15—20 тысяч человек.

По поводу синодиков стоит привести замечание Р. Г. Скрынникова:

«Сохранившиеся копии были изготовлены после смерти Грозного. При еженедельных поминаниях Синодики очень быстро ветшали и приходили в негодность. Странички Синодиков оказывались разорванными, многие из них были утеряны. Но главная беда заключалась в ином. В разных монастырях были утеряны разные страницы, а уцелевшие куски были перемешаны самым причудливым образом. Не обращая внимания на путаницу, монахи копировали испорченные списки. Их копии подвергались новым порчам, и в таком виде их снова переписывали. В некоторых монастырях иноки произвольно сокращали текст Синодика или же выделяли имена важных в их глазах опальных (вкладчиков монастыря и пр.), после чего переписывали имена остальных убиенных.

Итак, сопоставление копий дало обескураживающие результаты. Лучшие, наиболее полные списки решительно расходились между собой. Протограф ускользал из рук, едва начинали вырисовываться его контуры».

Попросту говоря, списков больше одного, и все они в плохом состоянии. Что же касается списка из Печерского монастыря, с ним тоже не всё так просто.

Вновь Р.Г. Скрынников:

«Самым трудным и неразрешимым был вопрос: в каком порядке выявленные «осколки» располагались в затерянном оригинале? Найти решение помог единственный список Синодика, восходивший ко времени Ивана Грозного. Он был составлен в стенах нижегородского Печерского монастыря. Власти обители завели поминальную книгу в 1552 г. и продолжали пополнять ее до смерти Ивана IV. На последних листах книги были записаны имена опальных. Исследователи обращались к нижегородскому печерскому списку. Но никто из них даже не подозревал, какое сокровище попало им в руки. Иначе и быть не могло. Использовать печерский список не было ни малейшей возможности. Для поминания усопшего достаточно было назвать его имя. Такой порядок сложился в Древней Руси, когда люди не носили фамилий. Следуя церковным правилам, печерские монахи выписали из полученной ими «грамоты царевой» одни имена казненных людей, опустив прочие подробности. Составленная ими поминальная книга поражает скудостью своего содержания. Это однообразный перечень имен «ведомых Богу людей»: «Помяни, Господи, Ивана, Петра, Анну, Семена» и так далее. Дело усугубляется тем, что более половины опальных носили имя Иван, и в некоторых местах поминали двух или трех Иванов сразу. Понятно, почему исследователи пренебрегли ценнейшим текстом».

Касаемо «очищения аристократии от враждебного украино-польского элемента», стоит отметить, что выходцы из Гедиминовичей продолжали служить и самому Ивану IV и его преемникам. Это Бельские, Мстиславские, Трубецкие. Можно вспомнить, что одним из царских любимцев были как минимум два представителя рода Бельских – Богдан, бывший последним царским любимцем, ну и конечно же Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, он же Малюта, прочно ассоциирующийся у обывателей с опричниной.

Завершает Пыжиков свою статью пассажем, характерным для апологетов Ивана IV о том, что,

«размах гонений в Московии заметно уступал европейским. Во Франции одна Варфоломеевская ночь августа 1572 года унесла около двух тысяч жизней, а общее число пострадавших на порядки превышало опричные жертвы. Это неудивительно, ведь европейские религиозные войны втянули значительную часть населения. У нас же удар изначально нацеливался на вымывание, прежде всего, полонизированных литовско-украинских кадров, сконцентрированных в элитах; в народных низах того времени их просто не существовало».

Что касается Ночи св. Варфоломея, то это событие было частью гражданских войн между католиками и гугенотами. Более того, существует аргументированное мнение, что ночь святого Варфоломея была спровоцирована Екатериной Медичи с одной конкретной целью – руками дома Гизов убрать лидеров французских протестантов во главе с адмиралом Колиньи, толкавших Францию к самоубийственной войне с Испанией, но как это часто бывает, толпа захватила контроль над ситуацией в свои руки. И справедливости ради, протестанты сами баловались подобными акциями, вспомнить пресловутые «Мишелады» в городе Ним.

Затем Пыжиков пытается аппеллировать к народному эпосу и заявляет, что если бы тирания затронула простой народ, в народном эпосе Иван Грозный был бы негативной фигурой. К эпосу мы еще вернемся, а что касается простого народа, то слова Александра Владимировича идут вразрез с опубликованными источниками.

Вот как опричники собирали налоги: крестьянин Игнатка Лутьянов умер после того, как опричники разграбили его имущество и забили скот. Крестьянин Еремейка Афанасов был убит, имущество разграблено опричниками. Его однофамилец Артюшка Афанасов умер под пыткой. Ларюка Марков и Фомка Логинов были замучены, имущество их разграблено. Митрошка Офремов — забит насмерть на правеже, его дети умерли от голода. (См. А.А. Зимин, «Опричнина»).

Касаемо Новгорода и Пскова, так довольно жесткий характер новгородского погрома отмечают и историки, которые стараются развенчать негативные мифы вокруг фигуры Грозного царя, те же В.В. Пенской или покойный Р. Г. Скрынников.

А вот что писал в своей монографии «Иван Грозный» Б. Н. Флоря:

«Все это до поры до времени не затрагивало жизнь новгородских горожан. ... Но затем дело дошло и до них. Царь приказал «в лавках всякой товар грабити и торговые анбары и лавки повеле рассекати до основания». ... Уничтожение товаров и разрушение торговых помещений еще не было концом новгородского разгрома. Дома новгородцев царь также приказал «ломати, а окна и ворота... без милости высекати». ... Во время этих карательных действий погибли и многие посадские люди, которых опричники убивали «без пощадения и без останка». ... Но испытания для запуганных и разоренных новгородцев на этом не кончились. Как отмечено в псковском летописце, царь еще «повеле правити посоху под наряд (то есть снаряжать подводы для перевозки пушек. — Б.Ф.) и мосты мостити в Ливонскую землю». Обнищавшие новгородцы не смогли, как делали ранее, нанять на свои деньги возчиков «и в посоху поидоша сами... и тамо зле скончашася нужно от глада и мраза и от мостов и от наряду».

Что касается народной памяти, стоит напомнить, что еще академик Пропп говорил, что привязывать эпос к истории и к конкретным историческим персонажам - натягивать сову на глобус. И это справедливо, ибо было бы очень странно всерьёз искать в былинах и народных песнях подробности исторического контекста эпохи их складывания. Ведь это не просто нарратив, а ещё и нарратив в полном смысле слова - устный рассказ, передающийся из уст в уста, памятник бесписьменного творчества. Если историк с большим недоверием относится к мемуарной литературе, как можно рассматривать предмет "народной памяти", как нечто достоверное?

Как здорово отметил историк Клим Жуков, дневники Патрика Гордона II пол. 17 столетия пестрят неточностями. Филипп де Комнин, сеньор де Реннескюр в своих "Мемуарах" нач. 16 века, случается, допускает ошибки, просто врёт или отделывается старомодным умолчанием. А ведь это образованные люди, письменный источник, составленный одним автором в крайне сжатые сроки.

Народный же эпос – это предмет коллективного, устного творчества, создававшийся на протяжении 400-500-600 лет. Что мог знать о творившихся в Москве казнях 1572 года олонецкий или белозерский крестьянин?

Более того, на примере исторических песен (т.е., если кто не в курсе, эпических песен, имеющих явную историческую привязку) видно, что эта «явная привязка» имеет тенденцию вымываться из эпического сюжета. Более того, действительно существует повесть о восставшем казненном, осуждающая опричный террор, а в песне о том, как царь гневался на своего сына, главным злодеем выступает Малюта Скуратов.

В очередной раз можно констатировать факт – вне зависимости от характера выступления (на телевидении ли, на радио ли, в статьях и книгах), каждое обращение Александра Пыжикова к истории русского Средневековья – Раннего Нового времени превращается в трансляцию на широкую аудиторию откровенных нелепиц. И еще страшнее становится от того, что эти нелепицы говорит не любитель - дилетант, а вполне себе «историк с регалиями». Не подтверждаемые источниками высказывания про пятую колонну украино-польского происхождения, подготовку Ивана на роль тарана для уничтожения церкви и превращения России в сырьевой придаток, постоянные отсылки к народной памяти и откровенное игнорирование источников. И еще под грифом "эксперты МПГУ в федеральных СМИ". Вся статья А. В. Пыжикова – это набор недостоверных данных, нелогичных утверждений и анонимных ссылок. Более того, борясь и клеймя украино-польское иго и украино-польскую элиту в Русском государстве, Пыжиков активно использует применительно к Русскому государству термин «Московия», никогда не использовался как самоназвание.

Все вышеизложенное попросту ставит Пыжикова на одну доску с деятелями типа Фоменко, Носовского, Шамбарова и прочих антиучёных. А ведь он преподает в МПГУ и готовит будущих учителей истории. Чему он их может научить, и чему научат детей его воспитанники, даже представлять не хочется.