Страсти по Ивану Грозному
(небольшая рецензия на программу канала «Царьград ТВ» «А Грозный ли Иван»)
Личность Ивана IV Грозного всегда будоражила умы историков и не только историков. Как и положено любой неординарной личности, фигура первого русского царя обросла мифами и легендами и является предметом спора, как профессиональных историков, так и любителей истории. Но нередко борьба с мифами и заблуждениями вокруг такой личности как Иван IV дает обратный эффект и вместо ниспровержения старых мифов приводит к тому, что появляются новые мифы о первом русском царе.
К чему было это предуведомление. К тому, что несколько дней назад автор этих строк увидел на известном видеохостинге YouTube видеозапись передачи «А Грозный ли Иван?» из цикла «Хроники Царьграда».
Ниже вашему вниманию представлена рецензия на эту передачу. Мы не будем заострять внимание на решении властей города Александров Владимирской области, убравших памятник Ивану IV за месяц до открытия и сразу перейдем к экспертам, приглашенным на эфир. Это историки профессор МПГУ Герман Анатольевич Артамонов, профессор МПГУ Александр Пыжиков, преподаватель РГГУ Сергей Шокарев и, примкнувший к историкам публицист и общественный деятель Анатолий Вассерман. И вот этот экспертный состав и вызвал первый вопрос у автора нижеизложенного текста – за исключением, с большими оговорками, Сергея Шокарева большинство из приглашенных экспертов не являются специалистами по эпохе Ивана Грозного, а Анатолий Вассерман даже не является историком по образованию.
Но и на это можно было бы не обращать внимания, ведь важны не звания и количество публикаций, а знания и система аргументации. Всё это не имеет прямой связи с «научными погонами». Иногда даже дилетант без профильного образования может оказаться глубже и подкованнее ряда специалистов. В конце концов, и на форумах "Учёные против мифов" в ряде случаев выступают лекторы, не являющиеся профессиональными учеными. Поэтому, стоит обратить внимание на саму беседу.
Началась беседа с характеристики, данной Ивану IV и его эпохе Анатолием Вассерманом, озвучившим в принципе, известные вещи. Затем слово взял Сергей Шокарев, который подытожил свой спич словами, что политика Ивана Грозного привела к катастрофе в Смутное время. Однако, если сильно упрощать, то Грозный виновен в Смуте примерно так же, как Александр III в том, что произошла Великая Октябрьская революция. Между смертью Грозного и Смутой - целое поколение, 20 лет. Умирая, Грозный не знал, что вскорости умрет его сын Федор, а царевич Дмитрий случайно упадет на ножик, и наступит династический кризис, который, усиленный «великим гладом 1602-1603 гг.» и появлением "чудом спасшегося сына Ивана Грозного" на западных границах, в конечном итоге выльется в Смуту. И уж совсем точно Грозный не мог предвидеть то, что сначала частные армии магнатов, а затем и круль Жечи Посполитой устроят на Руси разорение не хуже монгольского
Кроме того, как считает один из ведущих отечественных специалистов по эпохе Ивана IV Виталий Пенской, при Иване трансформация общества и государства не была завершена, а остановилась на полпути. К концу его правления накопилась определенная сумма противоречий, обусловленных как сложной ситуацией, так и внутренними проблемами. Если бы Иван сам или его старший сын продолжили бы правление, возможно, они сумели бы их разрешить. Но Федор был не тот человек, который мог бы это сделать, а Годунов не имел нужного ресурса и чтобы сохранить власть, Борис был вынужден идти на определенные компромиссы (до поры до времени), только усугубляя ситуацию. И в итоге обострившаяся борьба за власть и влияние подточила устои государства и позволила выплеснуться наружу собиравшимся проблемам.
То, что на 5-й минуте начал говорить Александр Пыжиков, честно говоря, заставило усомниться в том, что приглашенный эксперт является историком по образованию. Хочется задать вопрос, в каких источниках находится информация, подтверждающая построения Александра Владимировича, что Ивана IV готовили на роль человека, который осуществит уничтожение православной церкви и превращение России в колонию некоей пропольской «пятой колонны».
О какой пропольской группировке у трона Ивана IV может идти речь, если его мать, Елена Глинская постаралась максимально дистанцировать свою родню от трона, а ее родной дядя Михаил Глинский был брошен племянницей в тюрьму, откуда не вышел. Точно также были отодвинуты от власти бояре Бельские, которые происходили из рода Гедиминовичей, а один из Бельских – князь Семен Бельский бежал в Литву, а в 1541 году спровоцировал крымского хана Сахиб-Гирея на военный поход на Москву.
Или наверное князья Шуйские, во время пресловутого «боярского правления» разворовавшие казну, готовили Ивана на роль разрушителя православной церкви. Наверное ссылка митрополита Иоасафа на Белоозеро и порванная риза на митрополите Макарии были наглядным обучением уничтожению церкви.
Затем Пыжиков пытается аппеллировать к народному эпосу и заявляет, что если бы тирания затронула простой народ, в народном эпосе Иван Грозный был бы негативной фигурой. К эпосу мы еще вернемся, а что касается простого народа, то слова Александра Владимировича идут вразрез с опубликованными источниками.
Вот как опричники собирали налоги: крестьянин Игнатка Лутьянов умер после того, как опричники разграбили его имущество и забили скот. Крестьянин Еремейка Афанасов был убит, имущество разграблено опричниками. Его однофамилец Артюшка Афанасов умер под пыткой. Ларюка Марков и Фомка Логинов были замучены, имущество их разграблено. Митрошка Офремов — забит насмерть на правеже, его дети умерли от голода. (См. А.А. Зимин, «Опричнина»)
Что же касается Новгорода и Пскова, так довольно жесткий характер новгородского погрома отмечают и историки, которые стараются развенчать негативные мифы вокруг фигуры Грозного царя, те же В.В. Пенской или покойный Р. Г. Скрынников. Относительно синодиков стоит отметить, что Александр Владимирович благоразумно не упомянул, что помимо перечней казненных с указанием имен, в «Синодике опальных» помещена краткая запись, страшная в своей лаконичности: «По Малютине скаске новгородцев отделал тысящу четыреста девяносто человек». Исследователи спорят, говорит ли эта запись об общем числе казненных в Новгороде или 1490 человек убил лишь один из отрядов опричников во главе с Малютой Скуратовым. Однако и цифра в 1490 человек представляется очень значительной для средневекового города, население которого не превышало 15—20 тысяч человек.
А вот что писал в своей монографии «Иван Грозный» Б. Н. Флоря
"Все это до поры до времени не затрагивало жизнь новгородских горожан. ... Но затем дело дошло и до них. Царь приказал «в лавках всякой товар грабити и торговые анбары и лавки повеле рассекати до основания». ... Уничтожение товаров и разрушение торговых помещений еще не было концом новгородского разгрома. Дома новгородцев царь также приказал «ломати, а окна и ворота... без милости высекати». ... Во время этих карательных действий погибли и многие посадские люди, которых опричники убивали «без пощадения и без останка». ... Но испытания для запуганных и разоренных новгородцев на этом не кончились. Как отмечено в псковском летописце, царь еще «повеле правити посоху под наряд (то есть снаряжать подводы для перевозки пушек. — Б.Ф.) и мосты мостити в Ливонскую землю». Обнищавшие новгородцы не смогли, как делали ранее, нанять на свои деньги возчиков «и в посоху поидоша сами... и тамо зле скончашася нужно от глада и мраза и от мостов и от наряду».
Затем в разговор вступил Герман Артамонов, который озвучил в принципе здравую мысль, что масштабы террора при Иване IV – вопрос дискуссионный. Как считает Виталий Пенской, Иван Грозный похож на классического абсолютистского монарха по Хеншеллу, гнущего в бараний рог буйную аристократию, но поддерживающего и опирающегося на "города" и выстапющего в роли этакого арбитра в межсословных и межгрупповых спорах.
Далее Анатолий Вассерман излагает хорошо известные факты, как западноевропейские державы всячески препятствовали проникновению своих специалистов в Московское государство. Действительно, для европейцев московиты хотя и были христианами (в 1620 году некий А. Притц защитил в университете Упсалы, в присутствии короля Швеции Густава II Адольфа, диссертацию на тему «Являются ли Московиты христианами», дав утвердительный ответ на этот вопрос — да, являются), но христианами неправильными, схизматиками. Однако тут же Анатолий Александрович заявляет, что конфликты с Польшей и Ливонией были попытками прорвать некую блокаду, что является не совсем корректным. На самом деле в том, чтобы разделить наследство тогдашнего «больного старика» Европы – Ливонского ордена, были заинтересованы все его соседи. Подтверждением тому – война коадьюторов, по итогам которой ливонский магистр Вильгельм Фюрстенберг подписал с королем польским и великим князем литовским Сигизмундом II Августом оборонительный союз против Москвы.
На 14-й минуте Сергей Шокарев говорит о начале Ливонской войны в 1558 году. Однако, стоит отметить, что в летописях и хрониках той поры нет такого понятия, как «Ливонская война».
Точнее, оно есть, но в него вкладывается совершенно другой смысл — под нею подразумевают лишь события 1558–1561 годов, когда русские войска разгромили противостоявшие им силы Ливонской «конфедерации», заняли северо-восток Ливонии с Нарвой и земли Дерптского епископства и положили конец истории «старой» Ливонии.
А проиграл Иван Грозный войну Баториеву, в источниках именуемую Московской и которая шла с 1578 по 1581 годы. Затем он перескакивает на Избранную Раду и говорит, что было два пути развития – терапевтический и хирургический и Грозный выбрал второй вариант и «поставил страну на грань катастрофы». Однако, как пишет В.В. Пенской, созданные царем механизмы управления оказались достаточно эффективными для того, чтобы на протяжении большей части его правления поддерживать достаточный уровень напряжения, необходимый для успешного ведения войны по меньшей мере на два фронта. То самое «земско-служилое государство», в итоге спасшее страну в Смуту было в целом оформлено именно при Иване IV. Была переформатирована «вертикаль» власти, в которой центральной место заняли приказы.
Изменилось и войско, в котором существенную часть составили стрельцы – по существу, прообраз регулярного войска, и артиллерия. Да и поместная конница, составленная из детей боярских и их послужильцев, вплоть до конца 70-х гг. демонстрировала достаточно высокий уровень боеспособности (упавший лишь потому, что экономическая основа службы детей боярских, поместья, пришли в упадок). Достаточно устойчивы, судя по всему, оказались и финансы Ивана Грозного – во всяком случае, он обошелся без серьезных внешних займов и о своем банкротстве, подобно испанскому королю Филиппу II не объявлял.
Что же касается опричнины, то, скорее всего она представляла собой комплекс чрезвычайных мер, нацеленных прежде всего на то, чтобы мобилизовать усилия страны на ведение войны на двух, крымском и литовском (не говоря уже о шведском) фронтах. Были ли она распущена потому, что выполнила свою задачу или же Ивану стала очевидна пагубность действий опричников – вопрос, на который пока нет ответа и вряд ли он появится в обозримом будущем (ибо тема опричнины чрезвычайно политизирована и идеологизирована, и ждать здесь непредвзятого подхода к ее изучению сложно).
Затем Шокарев вполне здраво заметил, что мнение А. В. Пыжикова о некоей пятой колонне, которая взаимосвязана с происхождением Ивана IV от Глинских, не подкреплено источниками вообще, за что удостоился от Пыжикова презрительного «Это рыбаковщина» сквозь зубы. Однако Сергей Шокарев продолжил излагать свою мысль и заявил, что существуют писцовые книги, которые подтверждают факт разорения.
В ответ на вопрос ведущей о запустении земель в результате опричнины и сведениях о пятой колонне, А. В. Пыжиков решил ответить вопросом «А Урал тоже запустел?». Когда все тот же С. Шокарев заявил, что в эпоху опричнины Урал не входил в состав Русского государства, Пыжиков пренебрежительно отмахнулся и заявил «ну конечно, романовские песни, я их комментировать не буду. Насточертели они за сотню лет их комментировать и слушать. Я о своем. Надеюсь, что буду критикуем». Ну а затем последовал душещипательный рассказ о том, что «пятая колонна» это уязвимое место романовской историографии, от него они шарахались как черт от ладана, поскольку это рушило все то историческое здание, которое они выстроили и которое опирается на Киевщину, главное, к чему, по мнению Пыжикова готовили Ивана IV, это некий церковный удар. А митрополита Макария Пыжиков заклеймил проводником униатства и ползучего католицизма. Источников, подтверждающих эти построения Пыжиков, разумеется, не привел. Однако эта каша была вовремя остановлена Сергеем Шокаревым все тем же вопросом про источники. На этот вопрос у Пыжикова ответа как всегда не нашлось, ибо как пишет историк К. А. Жуков, агрессия киевских «униатов», вдохновляемых Римом – это откровенная неправда. Которую невозможно подтвердить ни одним источником вообще и которая существует только в воображении профессора Пыжикова.
Что же касается запустения, так на заметку А. В. Пыжикову, с 1551 по 1564 год в Бежецкой пятине процент «запустевших» поселений вырос с 3 до 12. Причиной запустения были либо мор и голод — в 28 случаях, либо неподъёмные царские налоги — в 107 случаях. Обонежская пятина к 1563 — 66 годам запустела на 18%, Шелонская, к 1571 году, — на две трети. (См. А.А. Зимин, «Опричнина»).
Опять же, по данным Зимина, в Тверском уезде сохранилось 53 жилых деревни, и 23 запустевших. В Кашинском уезде число жилых и запустевших деревень составило, соответственно, 15 и 19, в Старицком — 69 и 68.
Р.Г. Скрынников, «Иван Грозный»:
«Катастрофа была вызвана грандиозными стихийными бедствиями, опустошавшими страну в течение трех лет подряд. Неблагоприятные погодные условия дважды, в 1568 и 1569 гг., губили урожай. В результате цены на хлеб повысились к началу 1570 г. в 5 — 10 раз. Голодная смерть косила население городов и деревень.»
Зимин, со ссылкой на В.И. Корецкого, утверждает, что с середины XVI века по 1580-е годы, государственные повинности волостных крестьян в центре России выросли втрое. В то же время рос и денежный оброк. Если в 1564 году оброк крестьян Шелонской пятины составлял 84 деньги, то в 1576 году — уже 200 денег. Реальная стоимость рубля, при этом, не уменьшилась.
Более того, сама царская администрация видела, что дела идут плохо, и принимала чрезвычайные меры — как водится на Руси, административно-запретительного характера. Чтобы крестьяне не бегали к крупным землевладельцам, где выжить было, хоть немного, но полегче, были введены «заповедные лета» — запрет крестьянам переходить от одного феодала к другому. Любопытно — сам Иван Грозный считал ситуацию ненормальной.
На 20-й минуте Герман Артамонов начинает разговор о Ливонской войне и заявляет, что более реальной внешнеполитической задачей был выход к Черному морю, нежели к Балтийскому. Однако следует отметить, что судя по данным источников, первоначальной задачей Ливонской войны, а точнее серии войн, которые стоит называть не Ливонской войной, а Балтийскими войнами (по аналогии с серией войн и конфликтов в Западной Европе конца XV – середины XVI веков, известной в историографии как «Итальянские войны») был отнюдь не выход к Балтике, а показательный погром Ливонии за невыплату т.н. «Юрьевской дани». Как пишет уже цитировавшийся в настоящем тексте А. Филюшкин, знаменитый тезис о том, что Ливонская война велась за выход к Балтийскому морю, порожден недоразумением. Если мы посмотрим на карту, то увидим, что до Ливонской войны, в первой половине XVI века, Россия владеет почти теми же прибалтийскими землями, что и сейчас — от устья Невы до устья реки Наровы (сегодня к ним добавлено еще северное побережье Финского залива от Петербурга до Выборга). Единственный раз, когда в русских источниках прямо говорится о выходе к морю, — когда русские дипломаты жалуются Ватикану на польского короля: напал на нас, выгнал нас из Прибалтики, а она нам нужна, чтобы… ездить к Римскому Папе! Пожалуйста, одерните зарвавшегося монарха. Вряд ли этот текст может служить аргументом, что Ливонская война была развязана для выхода к морю. Заметим, что и до начала войны, и после нее Россия имела выход к Балтике, потеряла его только после Смуты, Столбовского мира 1618 года и вернула затем только при Петре I.
Более того, первоначальный характер боевых действий русских в Ливонии укладывался в три немецких слова «Brennen, Morden, Rauben», что подтверждается сообщениями современников описываемых событий. Как отмечал Б. Рюссов, «Московит начал эту войну не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев; он хотел только доказать им, что он не шутит, и хотел заставить их сдержать обещание, и запретил также своему военному начальнику осаждать какую-либо крепость». Об этом же писал позднее и участник похода князь Андрей Курбский. По его словам, воеводам было наказано «не градов и мест добывати, но землю их (ливонцев) воевати».
До 11 мая 1558 года война носит явно характер демонстрационный. Вошли, сожгли несколько деревень, рассылают всюду грамоты: мы знаем, что вы хотите заплатить нам дань — заплатите, мы уйдем. Не платят. Опять пошли разорять. Рассылают грамоты: такая-то деревня нам заплатила, мы ее не тронули. То есть цели завоевания нет, никто не ставит вопрос о гибели ордена. А когда стало ясно, что платить никто не собирается, а 11 мая, опять-таки случайно, была взята Нарва, и стало ясно: вместо того чтобы выбивать деньги, можно просто взять города, тогда характер войны резко меняется — начинается завоевание. Начинается взятие городов, раздача земель детям боярским, захват торговых факторий в свою пользу, позже начинается «Нарвское плавание». Но изначально таких замыслов не было, и потом, конечно, Иван Грозный не ожидал столкнуться с таким объединением противников: одно дело — слабый в военном отношении Ливонский орден, а другое дело — когда целый набор противников: Литва, Польша, Дания, Швеция, без военного, но с существенным политическим участием — Священная Римская империя.
На 24-й минуте, возражая Анатолию Вассерману, Герман Артамонов говорит – «А зачем нам Турция, достаточно Крыма и Азова». Здесь хочется отметить следующее – на пути покорения Крымского ханства стояло слишком много факторов, препятствовавших завоеванию Крыма в XVI веке. Подчинение Крыма воле Москвы (не говоря уже о его завоевании) оказалось намного более сложным предприятием, чем могло показаться на первых порах.
Даже смена хана на троне, утверждение на нем промосковски настроенного «царя», как показывал опыт Казани и Астрахани, не гарантировали окончательного завершения противостояния Руси и Крыма, тем более что Казань и Астрахань были самостоятельными государствами, а за спиной у «крымского» стоял могущественный сюзерен — султан Оттоманской Порты. Чрезмерная активность Русского государства в Причерноморье могла вызвать его серьезное неудовольствие. В условиях XVI века у России и так хватало врагов, чтобы обзаводиться еще одним, да еще и таким, каким была Османская империя Сулеймана Великолепного.
Кроме того, на пути покорения Крыма стояли еще и сложные чисто технические препятствия. Во-первых, это степи, которые защищали Крымское ханство не хуже любой крепости. Как метко заметил американский историк У. Мак-Нил, «…московские цари устанавливали свою власть повсюду, куда судоходные реки позволяли доставить тяжелые пушки…». До Казани, а после ее падения — и до Астрахани, Москва могла относительно легко добраться по Оке и Волге, быстро и без особых трудностей перебросив по воде пушки, пехоту и необходимые припасы. С Крымом такой вариант не проходил.
Во-вторых, выход из Дона запирал турецкий Азов, попытки русских закрепиться в низовьях Днепра были негативно встречены Вильно, а не закрепившись в низовьях Днепра и Дона, нельзя было и думать об организации масштабной военной экспедиции против Крыма, поскольку поход через Поле большой армии со столь же большим обозом был на то время невозможен. Действия Д. Ржевского, Д. Адашева и Д. Вишневецкого, при всей их успешности, оставались всего лишь набегами. Вряд ли Герману Артамонову неизвестны итоги крымских походов Голицына в 1687 и 1689 гг., когда десятки тысяч воинов полегли в бескрайних степях без всяких боев, от зноя, жажды, болезней.
Для того чтобы добиться победы в этом противостоянии, нужно было полностью отказаться от экспансии на других направлениях и сосредоточиться на борьбе с Крымом и в перспективе с Османской империей, направив сюда все ресурсы — людские, материальные, финансовые. И Иван IV был прав, отказавшись от несбыточных надежд присоединить к своим владениям еще один татарский «юрт» и короноваться еще одним царским венцом. Высказывания Анатолия Вассермана о том, что крымские татары на самом деле турки, комментировать не будем, просто скажем, что в целом крымские татары являются народом, объединяемым общей культурой, нежели единым генетическим происхождением.
На 26й минуте Сергей Шокарев, а спустя четыре минуты и Герман Артамонов вновь вернулись к «Избранной Раде», упомянув здравую мысль, что этот термин условен. Более того, историк А. Филюшкин считает, что «История «Избранной Рады» - это политическая и историографическая легенда, сформировавшаяся на страницах переписки Грозного с Курбским. Это легенда больше отражает процессы полемики и политической борьбы в 1560-70-е гг., чем реальную историю 1550-х гг» (Филюшкин А. И. История одной мистификации: Иван Грозный и «Избранная Рада». — М., 1998. — 354 с.). Затем Герман Артамонов заявил, что местное самоуправление было создано Избранной радой вопреки Грозному. Однако это противоречит высказываниям того же Курбского, который обвинял Ивана в том, что мол, государь окружил себя «писарями», «им же князь великий зело верит, а избирает их не от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичев, или от простого всенародства». Курбскому вторил и его конфидент Тимофей Тетерин, беглый стрелецкий голова, сам, кстати, происходивший из «писарского» рода: «Есть у великого князя новые верники: дьяки, которые его половиною кормят, а другую половину собе емлют, у которых дьяков отцы вашим отцам в холопъстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют»
Дальше слово взял Александр Пыжиков, продолживший повторять свои высказывания про Ивана Грозного и Пятую колонну, программным документом которой была Степенная книга вдруг выдает реплику : «О какой войне может идти речь. Там воевать было нельзя». Это, если что, о событиях 1563 года, о Полоцкой кампании Ивана IV. Затем он в очередной раз уклонился от неудобных вопросов С. Шокарева и Г. Артамонова. А в ответ на больной для всех участников дискуссии вопрос «Какие источники это подтверждают?» последовала реплика А. Вассермана «Из этого следует анализ их поведения. Косвенные данные в историографии гораздо надежнее прямых». В ответ на вопрос ведущей «К чему привела опричнина» Анатолий Вассерман заявил, что она привела к тому, что были ликвидированы несколько сот родов, способных рвать страну на части.
Однако Р. Г. Скрынников считал, что опричнина никогда не была цельной политикой с едиными принципами. Согласно Скрынникову, на первом этапе опричнина обрушила удар на княжескую знать, но эту направленность она сохраняла на протяжении всего лишь года. В 1567—1572 годах Грозный подверг террору новгородское дворянство, верхи приказной бюрократии, горожан, то есть слои, составлявшие опору монархии. В этот период террор был политической бессмыслицей.
Что же касается репрессий против боярства, так репрессии против зарвавшейся аристократии имели место быть и в тюдоровской Англии, и во Франции времен Ришелье, и в Испании времен Филиппа II. Можно вспомнить и Японию времен Ода Нобунага, Тоетоми Хидэеси и Иэясу Токугава. Тот же Виталий Пенской считает, что Иван казнил бояр не всех подряд, потому как они ему были противны по определению, а с разбором, более или менее четким, в согласии с тогдашними понятиями и за реальные прегрешения. Раньше бояре могли отделаться легким испугом (то Дума за них печалится, то митрополит со старцами), а тут за ошибки пришлось отвечать по всей строгости закона - вот за это они и обиделись.
Что касается озвученной Германом Артамоновым мысли о закрепощении при Иване IV, то следует отметить, что это была все-таки вынужденная мера. Грозный лишь временно запретил переходы в критической ситуации - временно, а вот его преемники сохранили это "новацию", однако, вместе с тем, крепостничество на Руси утверждалось со скрипом, несмотря на Соборное уложение, как показал Водарский, полстраны гуляло куда хотело. А первые более-менее значимые сыски крестьян относятся к середине - концу XVII в. Затянули гайки уже в следующем столетии, апогей крепостничества наступил при Екатерине II. Вот, тогда уже в карты проигрывали, на собак и попугаев меняли, в Сибирь ссылали, жаловаться на господ запретили. Хотя допустим ту же Салтычиху судили. В России до Екатерины II могли и барина батогами или кнутом отхаживать, "доправляя" на его частном имуществе убытки казне.
Затем в дело вновь вступил Александр Пыжиков, который в ответ на замечание Германа Артамонова о казнях 1570 года вновь попытался апеллировать к народному эпосу, хотя еще академик Пропп говорил, что привязывать былинный эпос к истории и к конкретным историческим персонажам это натягивать сову на глобус. И это справедливо, ибо было бы очень странно всерьёз искать в былинах и народных песнях подробности исторического контекста эпохи их складывания. Ведь это не просто нарратив, а ещё и нарратив в полном смысле слова - устный рассказ, передающийся из уст в уста, памятник бесписьменного творчества Если историк с большим недоверием относится к мемуарной литературе, как можно рассматривать предмет "народной памяти", как нечто достоверное?
Как здорово отметил военный историк Клим Жуков, сверхподробные дневники Патрика Гордона II пол. 17 столетия пестрят неточностями. Бесподобный Филипп де Комнин, сеньор де Реннескюр в своих "Мемуарах" нач. 16 века, случается, допускает ошибки, просто врёт или отделывается старомодным умолчанием. А ведь это образованные люди, письменный источник, составленный одним автором в крайне сжатые сроки.
Народный же эпос – это предмет коллективного, устного творчества, создававшийся на протяжении 400-500-600 лет. Что мог знать о творившихся в Москве казнях 1572 года олонецкий или белозерский крестьянин?
Более того, на примере исторических песен (т.е., если кто не в курсе, эпических песен, имеющих явную историческую привязку) видно, что эта "явная привязка" имеет тенденцию вымываться из эпического сюжета. Более того, действительно существует повесть о восставшем казненном, осуждающая опричный террор.
Заканчивается передача попытками Александра Пыжикова рассказывать о примечаниях к «Истории Государства Российского», ну а затем традиционным пассажем о Варфоломеевской ночи и 4000 в синодиках. Опять же стоит напомнить Александру Пыжикову – синодики дошли до нас фрагментарно, вместе с тем никто не считал дворню бояр, попавших под маховик опричнины. До сих пор точно не установлено число казненных в Новгороде, а скупые строки синодика «По Малютине скаске новгородцев отделал тысящу четыреста девяносто человек» не факт, что характеризуют общее количество жертв погрома.
По поводу синодиков стоит привести замечание Р. Г. Скрынникова
«Сохранившиеся копии были изготовлены после смерти Грозного. При еженедельных поминаниях Синодики очень быстро ветшали и приходили в негодность. Странички Синодиков оказывались разорванными, многие из них были утеряны. Но главная беда заключалась в ином. В разных монастырях были утеряны разные страницы, а уцелевшие куски были перемешаны самым причудливым образом. Не обращая внимания на путаницу, монахи копировали испорченные списки. Их копии подвергались новым порчам, и в таком виде их снова переписывали. В некоторых монастырях иноки произвольно сокращали текст Синодика или же выделяли имена важных в их глазах опальных (вкладчиков монастыря и пр.), после чего переписывали имена остальных убиенных.
Итак, сопоставление копий дало обескураживающие результаты. Лучшие, наиболее полные списки решительно расходились между собой. Протограф ускользал из рук, едва начинали вырисовываться его контуры».
Попросту говоря, списков больше одного, и все они в плохом состоянии. Что же касается списка из Печерского монастыря, с ним тоже не всё так просто.
Вновь Р.Г. Скрынников:
«Самым трудным и неразрешимым был вопрос: в каком порядке выявленные «осколки» располагались в затерянном оригинале? Найти решение помог единственный список Синодика, восходивший ко времени Ивана Грозного. Он был составлен в стенах нижегородского Печерского монастыря. Власти обители завели поминальную книгу в 1552 г. и продолжали пополнять ее до смерти Ивана IV. На последних листах книги были записаны имена опальных. Исследователи обращались к нижегородскому печерскому списку. Но никто из них даже не подозревал, какое сокровище попало им в руки. Иначе и быть не могло. Использовать печерский список не было ни малейшей возможности. Для поминания усопшего достаточно было назвать его имя. Такой порядок сложился в Древней Руси, когда люди не носили фамилий. Следуя церковным правилам, печерские монахи выписали из полученной ими «грамоты царевой» одни имена казненных людей, опустив прочие подробности. Составленная ими поминальная книга поражает скудостью своего содержания. Это однообразный перечень имен «ведомых Богу людей»: «Помяни, Господи, Ивана, Петра, Анну, Семена» и так далее. Дело усугубляется тем, что более половины опальных носили имя Иван, и в некоторых местах поминали двух или трех Иванов сразу. Понятно, почему исследователи пренебрегли ценнейшим текстом».
Что же касается Ночи св. Варфоломея, то это событие было частью гражданских войн между католиками и гугенотами. Более того, существует аргументированное мнение, что ночь святого Варфоломея была спровоцирована Екатериной Медичи с одной конкретной целью – руками дома Гизов убрать лидеров французских протестантов во главе с адмиралом Колиньи, толкавших Францию к самоубийственной войне с Испанией, но как это часто бывает, толпа захватила контроль над ситуацией в свои руки. И справедливости ради, протестанты сами баловались подобными акциями, вспомнить пресловутые «Мишелады» в городе Ним.
Заканчивается передача рассуждениями об отсутствии у нашей страны национальных героев, которые бы были приняты всеми слоями населения.
Каков итог у всей дискуссии. При всей полезности обращения к таким сложным вопросам, за что отдельное спасибо Царьград ТВ, можно констатировать слабое знание экспертами не только современных исследований по теме, но и в ряде случаев источниковых материалов. Включаясь в дискуссию на столь хорошо вспаханном научном поле, было бы полезно выдвинуть некие новые аргументы и ввести в оборот некие новые материалы, вместо давно и многократно озвученных. Спорных вопросов касательно такой многогранной исторической личности, как Иван IV Грозный хватает, все они крайне интересные, и будь на месте Артамонова. Пыжикова и Вассермана настоящие специалисты по рассматриваемому периоду (например, Виталий Пенской или Александр Филюшкин, Дмитрий Володихин или Алексей Лобин, Николай Борисов или Борис Флоря, Михаил Кром или Александр Малов), передача действительно получилась бы научно-популярной дискуссией, а слушатели получили бы знания. Но история не терпит сослагательного наклонения - всё прошло так, как прошло.
Отдельно из экспертов хотел бы отметить Александра Пыжикова. Отметить с не очень приятной стороны. В очередной раз выступление этого историка превращается в трансляцию на широкую аудиторию откровенных нелепиц. И еще страшнее становится от того, что эти нелепицы говорит не любитель- дилетант, а вполне себе «историк с регалиями». Одно дело - вещать со своего ютуб-канала, другое дело – с телеканала с широким охватом аудитории, коим является «Царьград ТВ», - в миллионную аудиторию, которая хочет услышать "от профессионалов", что там было в эпоху Ивана Грозного, а получает не подтверждаемые источниками высказывания про пятую колонну, подготовку Ивана на роль тарана для уничтожения церкви и превращения России в сырьевой придаток, постоянные отсылки к народной памяти и откровенное игнорирование вопроса об источниках и самих источников. И еще под грифом "эксперты МПГУ в федеральных СМИ". Все выступление А.В. Пыжикова на передаче – это набор недостоверных данных, нелогичных утверждений и анонимных ссылок
Отсылки же к некой пятой колонне, которая, в пику мнению «официальной истории» готовила Ивана Грозного на роль тарана, направленного на уничтожение церкви и превращение России в колонию и сырьевой придаток Запада ставит Пыжикова на одну доску с деятелями типа Фоменко, Носовского, Шамбарова и прочих антиучёных.