ШЕХЗАДЕ БАЯЗИД: «ДА, ОТЕЦ. НО…»

Автор статьи: «Великолепный век. Осман»

Историю Баязида удобно рассказывать задним числом.

Вот два сына Сулеймана. Вот борьба за престол. Вот Селим, который подчинился отцу. Вот Баязид, который собрал войско, проиграл при Конье, бежал к шаху Тахмаспу и в конце концов был выдан и казнён вместе с сыновьями.

Получается почти прямая дорога от неповиновения к гибели. Но письма самого Баязида показывают совсем другую дорогу.

На ней долго нет человека, решившего: «Я восстаю против отца».
Есть сын, который уверен, что с ним поступили несправедливо. Который боится Селима и хочет отцовского прощения. Который продолжает обращаться к Сулейману как к любимому отцу — и одновременно всё чаще разговаривает с ним так, словно имеет право обсуждать условия исполнения его приказов.
И самое поразительное: Баязид понимает опасность происходящего. Просто он до последнего считает, что ещё может ею управлять.

После смерти Хюррем Сулейман переводит двух оставшихся взрослых сыновей: Селима — из Манисы в Конью, Баязида — из Кютахьи в Амасью.

Селим выполняет приказ. Баязид начинает спорить.

В письме, написанном в декабре 1558 года, он говорит отцу:

“karındaşımın hatırı içün acîb zulm eyledinüz, beni yerümden yurdumdan ayırdınız.”
«Ради моего брата Вы причинили мне удивительную несправедливость: разлучили меня с моим местом и краем».

Обратите внимание, кого он обвиняет.
Не Рустема, не придворных интриганов, не Селима, якобы обманувшего отца.
А Сулеймана.

Для Баязида произошедшее уже не просто административное решение падишаха. Это поступок отца по отношению к двум сыновьям — и поступок несправедливый.

Вот здесь впервые хорошо видна его главная психологическая ошибка.
Баязид воспринимает политическое решение через категорию семейной справедливости. Отец обязан быть справедлив между сыновьями. Если он несправедлив — сын имеет право возражать.

Для семьи логика понятная. Для абсолютной монархии — чрезвычайно опасная.
Сулейман может быть отцом Баязида сколько угодно. Но санджак распределяет султан, а не папа, делящий комнаты между детьми.

Очень скоро Баязид идёт значительно дальше. Он напоминает Сулейману о данных ему обещаниях — и пишет:

“Padişah-ı âlemsinüz, siz böyle yalan söyleyince ... kangı sözünüze inanalum?”
«Вы — падишах мира; если Вы говорите такую неправду, какому Вашему слову нам верить?»

Вот здесь уже хочется остановиться.

Это пишет не равный монарх равному монарху. Это пишет османский шехзаде действующему султану. Причём первая половина фразы делает вторую ещё сильнее: «Вы падишах мира…»

Баязид прекрасно понимает, с кем разговаривает. И всё равно сообщает Сулейману: Вы нарушили слово — следовательно, возникает вопрос, можно ли вообще Вам верить.

А затем:

“her kande dilersem giderüm ... sonra günah benden olmaz, hep siz sebeb olursuz.”
«Я уйду куда пожелаю… и тогда вина будет не на мне: причиной всего будете Вы».

Вот это уже почти готовый психологический портрет.
Баязид не говорит: «Я хочу восстать». Он говорит нечто для себя гораздо более приемлемое: «Если я буду вынужден поступить вопреки Вашей воле, ответственность за это всё равно лежит на Вас, потому что Вы поставили меня в такое положение».

Это очень важный механизм.
Он позволяет человеку нарушать границу, продолжая ощущать себя правым.

Я не непокорный сын — меня вынудили.
Я не отвергаю волю отца — отец поступил несправедливо.
Я не создаю кризис — кризис создали действия других.

И чем дальше развивается конфликт, тем чаще Баязид пользуется именно этой внутренней конструкцией. Но Сулейман в этот момент ещё не закрывает перед сыном дверь.

Баязид сам цитирует полученный от отца ответ:

“geçenden geçdüm, heman şimden giru iyilük üzre olasın.”
«Прошедшее я оставил в прошлом; отныне только будь на добром пути».

В другой аризе он приводит ещё одно заверение Сулеймана:

“sen de bana inan, sana yaramaz kasdım yoktur.”
«Ты тоже верь мне: у меня нет против тебя дурного намерения».

Баязид отвечает:

“Sultanım, inandım.”
«Государь мой, я поверил».

И даже:

“hep pişmanım.”
«Я во всём раскаиваюсь».

Казалось бы — всё. Вот она, точка выхода.

Отец говорит: прошлое оставим. Дурного против тебя не замышляю.
Сын говорит: верю. Раскаиваюсь.

Можно остановиться. Но даже раскаяние Баязид связывает с пересмотром своего положения. В одной из ариз он просит:

“Bana Engürü sancağın inayet idesiz.”
«Даруйте мне Анкарский санджак».

В других письмах варианты меняются: Баязид предлагает отдать ему Караман, а Селима отправить в Амасью; просит Багдад, Диярбекир, Алеппо, Анкару либо возвращение в Кютахью.

То есть дело было не в какой-то особой любви к Анкаре. Баязид добивался главного: он не хотел мириться именно с Амасьей и пытался заставить Сулеймана пересмотреть принятое решение.

И вот это маленькое «но» будет преследовать его практически до Коньи.

Я раскаиваюсь — но пересмотрите моё назначение.
Я подчиняюсь — но обеспечьте мне безопасность.
Я не хочу смуты — но Селим тоже должен разоружиться.

Баязид хочет примирения. Похоже, искренне. Но примирение в его представлении всё время должно сопровождаться подтверждением того, что он был хотя бы отчасти прав.

Просто сказать: «Отец приказал. Я проиграл этот спор. Я подчиняюсь» — Баязид словно не способен.

А потом возникает самое опасное — вооружённые сторонники.
Сулейман требует:

“Adam yazmıyasuz, eşirradan feragat idesüz.”

Приблизительно:

«Не набирайте людей, откажитесь от смутьянов».

Ответ Баязида:

“ben kimseyi yazmağa çağırmazım, kendülerinden gelürler.”
«Я никого не зову записываться. Они приходят сами».

Прекрасная фраза. И страшная.
Потому что формально Баязид опять как будто не нарушает приказ: я не собираю войско. Люди сами ко мне идут. Но достойных воинов, пришедших к нему добровольно, он прогонять не намерен.

Отец говорит: распусти людей.
Сын отвечает: я распущу — когда разоружится Селим.

И тем самым незаметно меняет саму конструкцию власти.
Приказ султана превращается в предложение, которое Баязид готов исполнить при соблюдении встречных условий. Для него это справедливость. Для Сулеймана — уже вопрос власти. И самое главное — Баязид всё понимает.
В собственном письме он пишет:

“Bu cem‘iyyetlerün hatası ... bir küllî fesada sebeb olur.”
«Эти сборы… в конце концов станут причиной большой общей смуты».

Он знает. Вот что важно. Он знает, куда это может привести.

Не Сулейман через десять лет объяснил ему последствия и не историки потом догадались. Сам Баязид пишет: вооружённые сборы способны закончиться большой смутой. И всё равно не распускает своих людей. Почему?
Потому что в его голове существует другая логика, и она для него сильнее приказа: «Если я разоружусь, а Селим нет — я останусь беззащитным».

С точки зрения двух братьев-соперников рассуждение рационально. Но с точки зрения отношений между шехзаде и действующим султаном — политически катастрофично, потому что фактически Баязид говорит: «Я сам решу, когда приказ моего государя достаточно безопасен и справедлив, чтобы его исполнить». А это уже совсем не то же самое, что: «Я верный сын и ничего дурного не замышляю».

Знаменитое стихотворное прошение Баязида — даже если оставить открытым вопрос о точной редакции текста — удивительно точно попадает в психологию его настоящих писем:

“Bî-günâhım Hak bilür devletlü Sultânım baba.”
«Я без вины — Бог знает это, мой державный султан, отец».

Вот, пожалуй, ключ к Баязиду. Он действительно считает себя невиновным.
В его внутренней картине мира он не хочет свергнуть отца. Он хочет защититься от Селима и справедливого отношения. Хочет другого санджака и гарантий. Хочет сохранить людей, пока вооружён брат.
Следовательно — он не мятежник. Но государство оценивает не только намерение.

Оно видит другое.

Приказано ехать — спорит.
Приказано распустить людей — выставляет условия.
Получает прощение — продолжает торг.
Предупреждает о грядущей смуте — и сохраняет вооружённую силу.

А затем идёт на Конью.

До Коньи Баязид ещё мог объяснять свои действия страхом перед Селимом.

Да, я держу людей — но Селим тоже вооружается.
Да, я не распускаю их — но иначе останусь беззащитным.
Да, я спорю с отцом — но я не против отца, я прошу справедливости.

Но в мае 1559 года он делает шаг, после которого прежнее объяснение начинает разваливаться: сам движется с вооружёнными людьми против Селима.
А Селим уже не просто брат. За ним стоит Сулейман. Можно сколько угодно считать Селима главным врагом. Но если султан приказал тебе распустить людей, а затем государственной силой поддержал второго сына, поход против этого сына становится столкновением не только с Селимом, но и с волей самого султана.

С этого момента вопрос «хотел ли Баязид свергнуть Сулеймана?» становится почти вторичным. Потому что для возникновения мятежа совершенно необязательно утром проснуться с мыслью свергнуть отца.
Иногда достаточно решить не выполнить один его приказ.

А потом следующий. И следующий. Пока однажды не обнаруживается, что ты уже стоишь с войском напротив людей своего государя.

Юридическая подготовка к борьбе с Баязидом, судя по датировке одной из сохранившихся фетв, началась ещё до самой битвы при Конье.

Улемам был предложен казус: если сын справедливого султана «вышел из повиновения» — tâatinden hurûc edip — овладел крепостью, собирает людей и войско, насильственно взимает средства и иначе остановить его невозможно, разрешено ли с ним сражаться?
Ответ:

“Helâldir.”
«Дозволено».

Дальше речь идёт о необходимости пресечь fitne ve fesad — смуту и порчу. И вот что здесь особенно интересно психологически.

Баязид всё ещё может считать себя сыном, который требует справедливости. А государственная машина уже переводит его поведение на совершенно другой язык:

Не «обиженный сын», не «соперник Селима», а человек, который вышел из повиновения.
Это момент, когда внутреннее представление Баязида о самом себе окончательно расходится с тем, кем он становится для государства.
Он говорит: «Я невиновен».
Государство спрашивает: «Ты подчинился?»

И ответ всё труднее дать утвердительный.
Нам кажется, именно перед Коньей окончательно проявляется главная политическая иллюзия Баязида. Он считает, что способен воевать с Селимом, не воюя с Сулейманом. Психологически это понятно.

В его картине мира главный конфликт — между братьями. Селим получает преимущества. Селим вооружается. Селима поддерживают. Следовательно, если Баязид разгромит Селима или хотя бы заставит его отступить, он устранит источник угрозы и потом снова сможет объясниться с отцом. Но так не работает.

Сулейман уже сделал выбор — не обязательно наследника, но стороны, которой в этом конфликте разрешено применять государственную силу. И этой стороной оказался Селим.

Баязид мог ненавидеть брата. Мог считать его недостойным. Мог быть убеждён, что отец поступает несправедливо. Но после того как Сулейман встал за Селимом, ударить по Селиму и сохранить прежние отношения с отцом было невозможно.

Вот этого Баязид либо не понял, либо — что кажется вероятнее — не захотел принять. Потому что принять означало признать очень болезненную вещь:
я проиграл этот раунд. Не жизнь. Не обязательно престол навсегда. Но сейчас — проиграл.

А Баязид, судя по всей предыдущей переписке, чрезвычайно плохо умеет зафиксировать частичный проигрыш и остановиться.

Он всё время пытается ещё немного изменить ситуацию.
Ещё одно письмо. Ещё один аргумент. Ещё один санджак. Ещё одна гарантия. Ещё одно условие. И наконец — ещё одна армия.

30 мая 1559 года Баязид терпит поражение при Конье. До этого он спорил с отцом, оставаясь внутри системы. Теперь система начинает преследовать его.
Приказы отправляются восточным губернаторам. Дороги перекрываются. Его должны задержать. Баязид снова оказывается перед выбором: сдаться отцу или бежать?

Мы не имеем права утверждать, что если бы Баязид сдался, то Сулейман обязательно простил бы его. После Коньи прежняя письменная гарантия уже не действовала автоматически. Было вооружённое столкновение, пролилась кровь, появилась юридическая квалификация baghy.
Теперь Баязид уже точно знает, что находится в смертельной опасности.
И выбирает Иран.

С человеческой точки зрения этот выбор понять проще многих предыдущих.
Если возвращение к отцу может означать петлю, а через границу находится шах, способный предоставить убежище, человек бежит туда, где надеется выжить. Но политически Баязид совершает ещё один шаг, последствия которого снова недооценивает.

Он покидает государство отца и входит во владения главного восточного соперника Османской империи. И теперь его судьба зависит уже не от любви Сулеймана. Она зависит от интересов Тахмаспа.

Самое поразительное — даже после Коньи Баязид, похоже, не считает отношения с отцом окончательно разорванными.

Перед уходом в Иран он пытается действовать через посредников. Пишет Рустему-паше. Обращается к Михримах. Просит добиться прощения.
Человек, который внутренне окончательно признал себя противником Сулеймана, не просит двор помирить его с отцом.

Баязид всё ещё пытается вернуться в прежнюю конструкцию: «Да, произошло страшное. Но отец может простить».

И в этом почти трагическое продолжение всей его прежней стратегии.
Он снова воспринимает конфликт как обратимый. Как будто существует ещё одно письмо, ещё один посредник, ещё одно объяснение, после которого Сулейман скажет: «Хорошо. Возвращайся».

Но теперь цена каждого следующего шага стала гораздо выше.

В октябре 1559 года Баязид подходит к Казвину. Тахмасп принимает его с почестями.
Можно представить, какое психологическое действие это должно было оказать на Баязида. Несколько месяцев назад он был сыном, которого преследуют после Коньи. А здесь он снова шехзаде. Его встречает шах. Ему оказывают почести.
У него тысячи людей. Он ещё представляет политическую ценность.
После унижения поражения это могло восприниматься почти как подтверждение: я не уничтожен. Я всё ещё фигура.

Но Тахмасп делает одну вещь, которая показывает, кто здесь действительно понимает политику.
Он рассредоточивает людей Баязида между сефевидскими группировками.
И всё.

Формально Баязид — почётный гость. Фактически он больше не располагает собственной армией. Тахмасп делает за несколько шагов то, чего Сулейман месяцами пытался добиться письмами —разоружает Баязида. Причём так, что тот уже не может выставлять никаких условий.

Это очень символический конец его прежней стратегии.
Баязид столько времени защищал собственную силу от Сулеймана, потому что боялся оказаться беззащитным перед Селимом, — и в результате привёз эту силу другому монарху, который спокойно её у него отнял.

Дальше источники становятся сложнее.

Сефевидские хронисты утверждают, что Баязид пытался убедить Тахмаспа поддержать его против Османов. Позднее появляются рассказы о планах бегства через Астрахань, поисках новых союзников, черкесах, ногайцах, Крыме — вплоть до новой попытки собрать внешнюю силу против отца и Селима.

Относиться к этому как к доказанному факту нельзя.
Мы пока не имеем письма Баязида, где он собственноручно пишет Тахмаспу: «Давайте вместе нападём на владения моего отца». А рассказывают об этом источники двора, которому вскоре понадобится объяснить, почему почётного гостя сначала разоружили, затем арестовали, а потом выдали его врагам. Но полностью отбрасывать эти сообщения тоже нельзя, потому что они очень хорошо вписываются в уже знакомый нам способ действий Баязида.

Когда одна возможность закрывается, он ищет следующую.
Амасья его не устраивает — он требует другого назначения.
Сулейман не уступает — Баязид сохраняет вооружённых сторонников.
Конья проиграна — Иран.

Баязид до последнего ищет ход, который позволит не признать окончательное поражение. И вот это уже не просто упорство.
Для политика иногда важнейшим решением становится способность сказать:
«Я проиграл. Теперь моя задача — не победить, а выжить». Баязид, похоже, слишком поздно переходит к этой логике.

Весной 1560 года Тахмасп приказывает арестовать Баязида.
И вот с этого момента его политическая биография практически заканчивается.
Не жизнь — биография человека, который ещё способен самостоятельно определять направление событий.

У него больше нет армии, нет санджака, нет территории и нет возможности свободно покинуть Иран. Нет даже возможности самостоятельно вернуться к отцу и попытаться вымолить прощение.
Теперь Баязид — не игрок, а предмет переговоров. И это, пожалуй, самый жестокий итог его многолетней борьбы за самостоятельность.

Он столько раз сопротивлялся решениям Сулеймана именно потому, что не хотел оказаться в положении, где его судьбу определяют без него. И пришёл ровно туда.

Дальнейшая переписка особенно неприятна именно потому, что голос самого Баязида в ней становится всё тише.
Пишет Тахмасп. Пишет Сулейман. Пишет Селим. Ездят послы. Обсуждаются мир, границы, перебежчики, подарки, условия выдачи.

И постепенно вопрос «можно ли простить Баязида?» превращается в вопрос «как именно решить проблему Баязида?»

Причём позиция Тахмаспа тоже меняется.

Сначала он ходатайствует о помиловании. Позже в Münşeât-ı Atîk появляется его послание Селиму, содержание которого уже совершенно иное: шах считает смерть Баязида необходимой для утверждения власти Селима и порядка в Османском государстве.
Баязид превращается в опасный актив, который выгоднее уничтожить, чем сохранять.

И Селим теперь тоже действует активно.
Это важно, потому что его нельзя изображать просто человеком, который сидел в стороне и ждал, пока отец уберёт брата. На финальной стадии он ведёт собственную переписку с Тахмаспом и заинтересован в том, чтобы Баязид не вернулся. Но столь же неверно превращать всё в тайный заговор Селима.
Решающий факт остаётся неприятным и простым: выдачи Баязида вместе с его детьми потребовал сам Сулейман.

Последнее османское посольство прибывает в Казвин летом 1562 года.
23 июля Баязида и четырёх сыновей, находившихся вместе с ним, передают османской стороне.
Их душат.

На этом заканчивается путь, который начался не с восстания.

Он начался с фразы: «Ради моего брата вы причинили мне несправедливость».
Потом было: «Какому вашему слову нам верить?»
Потом: «Я уйду куда пожелаю, и вина будет не на мне».
Потом: «Я во всём раскаиваюсь».
Потом: «Даруйте мне Анкарский санджак».
Потом: «Я никого не зову — они приходят сами».
И наконец сам Баязид произнёс почти пророческое: «Эти сборы станут причиной большой общей смуты».

Он оказался прав.

ТАК В ЧЁМ ЖЕ БЫЛА ЕГО ГЛАВНАЯ ОШИБКА?
Не в том, что он хотел престола. Его хотел и Селим. И не в том, что он боялся брата.
Бояться было чего: османская система престолонаследия превращала поражение одного взрослого шехзаде после смерти султана в вопрос жизни и смерти.
Не в том даже, что он считал решения отца несправедливыми. Возможно, часть из них действительно была для него несправедливой.

Главная ошибка Баязида была тоньше.

Он слишком долго считал собственную правоту политическим ресурсом.
Если со мной поступили несправедливо — я имею право сопротивляться.
Если Селим вооружается — я имею право не разоружаться.
Если отец нарушил обещание — я имею право не доверять следующему.
Если я не хочу свергать отца — значит, мои действия нельзя считать мятежом.
Если меня вынудили — ответственность лежит не на мне.
Эта логика позволяет человеку очень долго сохранять ощущение собственной невиновности. Но она совершенно не останавливает последствия.
Баязид мог быть искренне уверен:

“Bî-günâhım.”
«Я без вины».

И именно поэтому знаменитый ответ, приписываемый Сулейману, независимо от вопроса о его текстологической надёжности, так точно попадает в нерв конфликта:

“Bî-günâhım deme bâri tevbe kıl cânım oğul.”
«Не говори: “Я без вины”. Хотя бы покайся, дорогой сын».

Потому что это спор уже не о фактах. Это столкновение двух способов видеть одну и ту же историю.
Баязид смотрит на свои намерения: «Я не хотел предавать отца».
Сулейман смотрит на действия: «Ты не исполнил мой приказ».
Баязид: «Я защищался от Селима».
Сулейман: «Ты сохранил людей после моего приказа их распустить».
Баязид: «Меня вынудили».
Сулейман: «Ты пошёл с войском».
И в какой-то момент эти две картины мира перестают иметь общую точку.

А МОГ ЛИ ОН СПАСТИСЬ?

Да. И именно поэтому его история трагична.
Если бы выхода не существовало, перед нами была бы просто заранее назначенная казнь. Но документы показывают выход.
Сулейман написал:

“geçenden geçdüm.”
«Прошедшее оставляю в прошлом».

Он заверил:

“sana yaramaz kasdım yoktur.”
«У меня нет против тебя дурного намерения».

И потребовал прекратить набор людей.
Вот она — последняя хорошо документированная развилка.
Баязиду не требовалось отказаться от надежды на престол. Не требовалось полюбить Селима и признать справедливым всё, что сделал отец.

Нужно было сделать гораздо более неприятную для него вещь: проиграть сейчас. Принять Амасью. Распустить людей. Перестать требовать симметрии с Селимом и вернуться к борьбе за своё будущее уже после того, как непосредственный конфликт погашен.

Баязид сидел в Кютахье. Сулейман отправил его гораздо дальше на восток, в Амасью. А Баязид хотел получить Анкару — она была западнее Амасьи и значительно ближе к прежнему положению Баязида и к центру империи.

И была ещё одна причина, по которой Баязид не мог позволить себе роскошь бесконечного «ещё один ход». У него были сыновья. После казни Мустафы и его сына Мехмеда Баязид прекрасно знал: поражение османского претендента может означать уничтожение не только его самого, но и мужской линии. Поэтому, отказываясь весной 1559 года остановиться, он рисковал уже не одной собственной головой. Так и произошло: вместе с ним погибли четверо сыновей, находившихся в Иране, а отдельно был убит и оставшийся в Бурсе трёхлетний ребёнок. Баязид имел право поставить на свою правоту собственную жизнь. Но он не мог не понимать, что ставит на неё и жизни своих детей.

Возможно, султаном он всё равно никогда бы не стал. Но Баязид, его сыновья и вся его ветвь династии получили бы хотя бы шанс дожить до следующего дня.
Он выбрал другое. Не потому, что был безумен и не потому, что ничего не понимал. И даже не обязательно потому, что был особенно властолюбив.
Он просто не смог вовремя согласиться на меньший проигрыш. А в большой политике иногда именно это и отличает поражение от гибели.

Баязид проигрывал понемногу — и каждый раз пытался вернуть потерянное следующим ходом. Пока однажды возвращать стало уже нечего.

И, пожалуй, именно поэтому его собственное: «Я без вины» звучит через четыре с половиной века так мучительно. Потому что человек вполне может быть невиновным в том намерении, которое ему приписывают, — и одновременно быть автором решений, которые его погубили.

В случае Баязида эти две вещи, похоже, существовали одновременно.

ОСНОВНЫЕ ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА
1. Şerafettin Turan — Kanunî’nin Oğlu Şehzade Bayezid Vak‘ası. Одна из основных работ по делу Баязида; содержит публикации его писем Сулейману из архива дворца Топкапы.
2. İsmail Hakkı Uzunçarşılı — публикации документов Topkapı Sarayı Arşivi, в том числе аризы Баязида Сулейману.
3. 3 Numaralı Mühimme Defteri (966–968 / 1558–1560). Официальный османский регистр распоряжений периода конфликта Баязида и Селима.
4. Фетвы по делу шехзаде Баязида — рукописи Veliyyüddin Efendi 3216 и Kastamonu 1757. Важны для юридической квалификации действий Баязида как baghy — вооружённого неповиновения/мятежа.
5. Ayşegül Şimşek — исследование фетв по делу шехзаде Баязида: анализ понятий bāğī, ahl al-baghy, fitne и fesad.
6. Bibliothèque nationale de France, Supplément turc 661 — Recueil de lettres officielles. Рукописный сборник второй половины XVI века с перепиской Баязида, Сулеймана, Селима, шаха Тахмаспа, Рустема-паши и других участников конфликта.
7. Münşeât-ı Atîk, критическое издание İsa Şevik. Корпус османо-сефевидской дипломатической переписки о Баязиде, его пребывании в Иране и переговорах о его судьбе.
8. Feridun Ahmed Bey — Münşeâtü’s-Selâtîn. Османский сборник официальной переписки XVI века, содержащий документы по делу Баязида и отношениям с Тахмаспом.
9. Şah Tahmasb — Tezkire (Tazkira). Сефевидское свидетельство о пребывании Баязида в Иране. Требует критического отношения, поскольку Тахмасп был непосредственным участником событий.
10. Ogier Ghiselin de Busbecq — Turkish Letters. Свидетельство европейского дипломата-современника о конфликте Баязида, Селима и Сулеймана.
Цитаты из писем в статье приведены по научным публикациям османских текстов. Перевод на русский язык — наш.