Как я любить учился

even if we kind of never

no matter is it hell or heaven

let be the sky above forever

let be the damn Universe.

— Вика

— И кто тебе эта девчонка?

— Она мой soulmate.

— Ладно-ладно. Высадим тебя здесь — тут до аэропорта рукой подать.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Вокруг пальмы, теплый ветер развевал волосы. Я вышел из машины на окраине Сочи и погрузился в сумерки. Наконец я выбрался из зимы, и сердце начало оттаивать. Через два часа прилетала Вика. Мы добирались наперегонки — она на самолете из Барселоны, а я автостопом из Воронежа. Кажется, я выиграл.

Еду на скейте по аэропорту — все время до этого момента он был привязан к рюкзаку. «Господи, Денчо, ты серьезно? У тебя колени дрожат? Когда они дрожали в последний раз?» Я уже и не помню. С Викой мы не виделись уже несколько месяцев: пока я рассекал по пустыне Гоби, она занималась сексом втроем в Амстердаме и заводила отношения в Лилле. И вот, с запада и востока, мы прилетели в назначенную точку.

Самолет приземляется, боевая готовность! На табличке написано “Самые горящие глаза на свете”, на телефоне играет Californication, текст которой она знает наизусть. Вокруг таксисты катаются на моей доске. Она выходит с выдачи багажа, озирается и замечает мой взгляд… проходит пара секунд, прежде чем она кидается на меня.

В двенадцать ночи мы поплелись пешком от аэропорта к морю, рассказывая про весь накопившийся в жизни пиздец. Пока я ехал сюда, до меня стал домогаться дальнобойщик. Ну, как домогаться — я спал мертвым сном, а он тупо снял с меня штаны и делать минет. Такому сюжету я даже в дешевой порнухе не поверил бы. Никто, кроме Вики, не может стать первым слушателем этой истории. Никто не сможет понять меня так, как она. Знаешь, “свой” — это когда с человеком можешь быть собой даже чуточку больше, чем в одиночестве.

На бетонном пирсе мы сели на скейт. Часть пирса обрушилась в море и стала городским рифом.

— Знаешь, Вик, море похоже на эмоции, а бетон — на проблемы. С двух сторон море бьет по бетону, захлестывает его, ударяет, но проблемы от этого меньше не становятся.

— Море борется с самим собой.

Момент — и мы бежим от собак. Забираемся на крышу закрытого кафе и ужинаем яблоками. На этой же крыше мы кинули коврик на деревянный поддон. Вывеска “Санаторий Кристалл” заменила звезды, а буханка хлеба — подушку. Впервые в обнимку мы ложимся спать. Рукой я веду по ее плечу и обхватываю живот. Спать в обнимку — штука удивительно сокровенная. За семнадцать лет я спал в обнимку лишь раз. Дыхание перекрыло к чертям, сердце сжалось в крошечный комок, прикосновения опьянили меня.

Ветер с моря покрывает кожу мурашками, и все же впервые за долгое время мне по-настоящему тепло.

Следующие дни Вика была для меня экранизацией любимой книги. За месяцы наших путешествий порознь я привык её читать, а теперь привыкаю к визуализации. Привыкаю к смеху, которым всё это время сам озвучивал её «ахахах». Привыкаю обнимать её вместо эмодзи сердечка. Привыкаю тихо и незаметно сглатывать слюну, влюбленно смотря на неё. Вике 23, мне — 17. Вика кутила с лучшими, я пару месяцев назад получил от другой девушки разворот.

Две недели мы танцевали на набережных, пили глинтвейн и… любили. Наш смех был слышен в радиусе десяти ближайших кварталов, пока мы бежали наперегонки под проливным и дерзким дождем, хлещущим ритмом жизни по тротуарам. Мы набирали целые рюкзаки абхазских мандаринов из мусорки, а потом с жадностью и упоением пятилетних детей ели их на берегу моря. Мы отключали телефоны и, забурившись в недра сухумских панелек, писали. Ооо, писали мы страстно, глотая вино из бутылки по очереди и пронзая друг друга взглядом, генерирующим взаимное вдохновение. Я поставил точку, прикусил нижнюю губу и полил блокнот вином — я должен был запомнить этот момент в деталях, и мне нужен был символ.

— Че ты пиздишь! Хули выебываешься! Я тя в рот выебу, нахй! Говори, блять, нормально! По-русски, блять, говори, немец ты хуев! — какой-то придурок орет нам на окраине Сочи.

Возвращаясь домой, мы с Викой практиковали язык и громко говорили друг с другом по-английски. Пьянице это жутко не понравилось, и он начал материться и угрожать. Когда на прощанье я крикнул ему «Чао!», он взвизгнул от ненависти и дернулся в нашу сторону.

— Не надо, Денис. Ничего не отвечай. Мне страшно.

Мы перешли на другую сторону дороги и отделились от лингвистического патруля двумя заборами. Мужик остановился, повернулся и замешкался.

— Что он делает? Вот черт, он берет камень!

Молниеносно мы подорвались, побежали прочь, прыгнули через забор на железнодорожные пути. Все это время я не мог перестать смеяться. Да, мы бежали от этого психа, уворачиваясь от камней, и я просто заливался смехом!

— Но почему ты смеешься?

— А знаешь, в меня еще никогда не кидались камнями! Это так абсурдно и забавно.

— Ты ведь понимаешь, что ты безумец?

— Да. И мне нравятся только те, кому нравятся только безумцы.

Вика сжала мою руку. Её взгляд отвечал: «Мне. Мне нравятся безумцы».

На следующий день, забравшись на крышу по внешней лестнице, под луной и с видом на огни засыпающего города мы составили пакт о смерти. Так, если один из нас умрет раньше, оставшийся в живых должен исполнить волю ушедшего. Оба мы терпеть не могли грустные похороны, траур и плач. Мы запретили гостям приходить в черном, составили плейлисты (в моем — рок-н-ролл) и написали отложенные посты. Главная часть пакта — прах-квест. Треть моего праха придется либо запустить прямо в космос, либо зашвырнуть в небо вместе с залпом фейерверка, треть — развеять в горах, ну а оставшуюся часть раскурить в косяке.

— Нормальные люди подписывают всякие брачные контракты, — оглядываясь, говорит Вика, — мы же — пакт об увеселении на похоронах.

— Потому что мыслим другими масштабами.

Мы были настолько сумасшедшими, что все вокруг крутили пальцем у виска. Но фишка в том, что покуда мы были вдвоем, все остальные попросту растворялись — а их мнений как и не бывало.

И все же, я чувствовал, что могу случайно перейти грань, переходить которую жутко боялся. Слишком свежа была еще рана того, как после моих признаний рухнула вся дружба и человек исчез. Её звали Марина. Первые дружеские объятия, первое «мне нравится, как ты пишешь», первое утопание во взгляде другого человека. С мыслями о ней я засыпал на протяжении двух лет. Когда я рассказал ей об этом, общение сошло на нет. Я любил её и люблю теперь. А значит, единственное, что кзалось по-настоящему важным — это быть рядом.

— Давай будем говорить водителям, что мы брат и сестра? — робко взглянув исподлобья, предложил я Вике.

— Говори как хочешь… — и тут я слишком явно услышал, как что-то в ее отношении ко мне рухнуло. Мое же сердце провалилось в пятки, пробило пол, пробурило землю и вылетело на околоземную орбиту где-то со стороны Новой Зеландии. А в космосе, как ты знаешь, жутко холодно.

Черт возьми, с Викой я находился в восторге, замешательстве и полном ужасе одновременно. Даже удивительно, как в подростках могут сочетаться такая беззаботная легкость бытия и самобичевание, сродни выбирающему веревку суициднику.

Тем не менее, следующие две недели каждую ночь мы спали в обнимку. Каждое утро завтракали, не отводя глаз друг от друга. Каждый день ждали заката и момента, когда услышим биение сердец друг друга вновь.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Ночной поезд Петербург — Москва. Мы легли вместе на верхнюю полку боковушки, открыли ноутбук и включили “Черное зеркало”. Понятия не имею, что происходило в этой серии. Я слышал её дыхание как раскаты грома, как надвигающуюся бурю. Вот уже и молнии вокруг сверкают, а чувства давно обернулись штормом. Ёбаный девятый вал. Чертовски идеальный момент для поцелуя! «Не дрейфь, Ден, поцелуй, а там будь что будет. Можно подумать, ты так и сможешь сдерживаться дальше. Ха-ха. Три… Два… Один…» И тут я вспомнил, что изо рта у меня воняет чесноком. «Hell no, первый поцелуй не может быть с привкусом гребанного чеснока!» Я нашел для самого себя отговорку, сделал вид, что не замечаю разрядов тока между нами, и решил ни в коем случае не упустить следующий шанс.

Двадцать первое февраля. Москва. В полночь Даша Пахтусова будет задувать свечи, и в честь этого она закатывает квартирник в одном из столичных лофтов. Сидя у панорамного окна с видом на утопающий в суматохе город, мы пьем шампанское и празднуем жизнь.

Даша вещает, а зрители вокруг сидят на полу. Левой рукой я обнимаю свою подругу Сашу Горбач, а правой — Вику. Спустя полчаса я вдруг замечаю, что правая моя рука все это время обхватывала Викину правую грудь.

— Черт, Саша, дело дрянь! — выбежав с ней на улицу, на одном дыхании начинаю я параноить. — Я случайно все это время держал Вику за грудь, а еще, кажется, случайно влюбился. Мы две недели засыпали в обнимку. Я ни с кем не обнимаюсь так, как с ней. И понятия не имею, что это значит для неё.

— Ну… Вика кажется тактильным человеком.

— Именно! Я в замешательстве! Руку-то она не убирала… Но я боюсь её потерять. После того, как я признался в чувствах Марине, мы толком и не общались больше. Я не могу её проебать. Не могу.

— Я бы на твоем месте обдумала это все и не стала делать резких движений.

Отдаляя момент возвращения, я закуриваю сигарету. Вообще, тогда я еще не курил. Но, знаешь, такие вредные привычки, как любовь, в одиночку не приходят.

Мы вернулись. Я стал остерегаться бюста Вики, как огня. Тогда я, впрочем, еще не понимал, что она и есть одно большое пламя. И, коль уж поджегся, будь добр или стлеть, или сгореть заживо. Но ты же помнишь заповедь Нила Янга, it’s better to burn out than to fade away.

Кульминация вечеринки — ecstatic dance. Тридцать человек ложатся на пол и погружаются в медитацию. Полуторачасовой трек начинается умиротворенно, постепенно увеличивая ритм. С закрытыми глазами люди поднимаются и начинают танцевать. Расслабленно, спокойно, переплетаясь друг с другом. Но вскоре буйство эмоций переходит в ранг неистового. Тела танцуют импульсами — без обработки движений мозгом. Хочет рука улететь вправо — летит. Хочет твое нутро заорать — и ты орешь. Хочет Даша плюнуть в кого-нибудь водой — и я уже мокрый. Во всех нас ожило что-то давно забытое, первобытное и дикое.

В свете фиолетовых прожекторов я извиваюсь вокруг Вики, уже совершенно не в силах держать себя в руках. Я целую ее в щеку. Я целую ее в губы. Мы поцеловались семь раз и растворились в едином необузданном потоке.

Наутро, в Балашихе, я вспомнил слова Саши. Надо притормозить.

— Надо ли, нерешительная ты скотина, задротский ты болван? — спрашивает в стандартном внутреннем диалоге одна часть меня.

— Придется. Ты все равно понятия не имеешь, что у нее в мыслях, — отрезает вторая.

Пока мы ехали залечь на дно у Даши на даче, я все прокручивал эти кадры и эти губы. Первый поцелуй у меня был в третьем классе, когда я лежал в сугробе с одноклассницей. Позже она обокрала всех моих друзей, побрилась налысо и попала в детский дом. И только теперь, спустя восемь лет, я поцеловался во второй раз.

На следующие четыре дня мы потеряли связь со внешнем миром, проводя вечера за травой у камина и выпрыгивая из бани в сугроб. Хорошо помню, как всеми силами пытался не дать челюсти отвиснуть, увидев Вику голой. Не получилось.

В завершение похода в баню, вода в баке закончилась. Двух парней — Лёху и Дениса — мы отправили мыться в дом под холодным душем, а остатки воды решили оптимизировать и устроили group shower.

— Я даже на Бёрнинг Мэне на такое не решилась, — говорит Даша, пока мы моем друг друга.

Дружище, меня мыли шесть рук разом! Я тупо не хочу мыться сам после такого. Лёха с Денисом этого, впрочем, не оценили. В отместку решили спиздить все наши вещи. «Слишком дешевый прикол», — решили мы, намотали полотенца на головы и голыми отправились домой. Делали мы это с максимальной вальяжностью. Так у нас и осталось видео, где я гордой походкой со всем своим аристократизмом дважды поскальзываюсь и грохаюсь на голую задницу.

Мы вернулись в Москву. Скользя по обледеневшим тропинкам Теплого стана, я взял Вику за руку.

— Знаешь, я всегда чувствовал, что Новый год начинается у меня не первого января, а в начале марта. С наступлением весны почки распускаются и во мне. В марте у меня начинается новый этап. Новый виток спирали. И никогда я не был счастлив ему настолько, насколько счастлив сейчас.

— Я тоже.

Два часа ночи. Курский вокзал впервые за день потерял привычную суматоху, оставив своими резидентами лишь посапывающих бомжей и готовящихся уехать во тьму ночи пассажиров. Я в числе вторых — мой поезд до Петербурга отправится через час. Вика провожает меня, а сама уезжает в родной Северодвинск через пару дней.

— Я написала заметку о ночи в лофте, но мне стыдно ее показать, — уставив взгляд на одинокий кофе и нервно стуча ложкой по столу, говорит Вика.

— Стыдно? Тебе? Серьезно?

— Ты хочешь прочитать? Ты уверен, что готов?

«Это была настоящая оргия наших душ. Языки пламени сплелись в один. Мы заходили дальше и дальше. Мы обнимали самую суть. Мы и были сутью. Дикой. Горящей. Необузданной».

— И к чему из этого я должен был быть “готов”?

— Ну, если прочитаешь все по тегу “Денис”, то сгоришь заживо.

— А можно?

— Я могу тебе, конечно, дать пароль на Evernote… Но ответственность за тобой.

Так, в Петербург я уехал с паролем от всех её мыслей.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Через год моя комнатка на Большевиков пропахнет сигаретным дымом. Бутылка виски будет украшать сервант. Еще не понимая, к чему это приведет, я открыл Evernote. Конечно, я начал сталкерить ВСЕ заметки.

«Он и правда был самым настоящим. Самым мужчиной в том числе». Там был список парней, с которыми она целовалась. Справа от каждого стояли звездочки. У кого-то красовалась одна, у кого-то — пять. Напротив моего имени они тянулись до конца строчки.

Там были заметки почти годовой давности, где она писала, что влюблена в меня. Как переживала, когда я признавался в любви Марине. Как представляла меня во время своих декабрьских отношений с индусом в Лилле. Как решила просто ждать.

Салют. Овации. Несуществующие зрители заглушают незапускавшийся фейерверк аплодисментами.

Пританцовывая, я бегу к метро и мчу на Площадь Мужества.

— Ты никогда так раньше не сидел, — Даша оглядывает, как я уперся руками в табуретку, поставив их между ног.

— Я все прочитал, Пахтусова. Она влюблена в меня. На перроне я встречу ее с цветами и признаюсь в любви.

— Ты уверен, что у вас получится? Я имею ввиду, она с такими мужиками была..

— Я все прекрасно понимаю. Да у меня все лицо в прыщах! Но остается только попробовать. И не спалить это до ее приезда. Хочу, чтобы было красиво.

Тем же вечером я познакомился с экстази.

Звуки стали как под водой, руки понемногу немели, окружение казалось мальца сумасшедшим. Вскоре это прошло, а все рецепторы вывернулись на максимум.

Каждый предмет, блик света и шорох порождали в воображении новые и новые мысли, целый мир стал метафорой, а заткнуться просто не представлялось возможным.

— Что ты делаешь, милый?

— Пишу сообщение Вике.

— Ох.

Денис: Вика, спасибо, что научила меня чувствовать. Спасибо, что научила меня любить. С тобой я впервые понял, что в этом мире не один. Ты открыла для меня новую вселенную. Ты открыла мне новые грани меня. И спасибо, что открылась мне сама. Я знаю, как это непросто. Ты стала для меня луной. Каждый день я жду ночи. И когда ты уехала, это стало для меня лунным затмением. Смотря на солнце, на всех этих охуенных людей вокруг, я радуюсь солнцу, радуюсь солнечным зайчикам, но каждую секунду жду заката и луны. Вика, я люблю тебя и скучаю по тебе. И никогда в жизни я не скучал ни по кому так, как скучаю по табе.

Я написал “тАбе”. Я скучаю по тАбе. «Долбоеб», — подумаю я на следующий день, а тогда просто дал сердцу высказать все, что мозг упорно не пропускал по соображениям цензуры.

Я разделся догола, летал по матрасу, как по облакам, рассматривал увешанные по веткам дерева, словно звезды на небе, капли и ловил инсайты, как вдруг мне пришел ответ от Вики.

Вика: Денис,

Прошлой ночью я спала часа два, потому что чувствовала твои мысли и объятия. Я честное слово думала, что я одна так жду ночи. Помню ведь про периоды отдаления и свои пожары.

Ты – небо. Кто бы ни проходил мимо, что бы за ерунда ни происходила вокруг, Ты иногда просто есть, и это уже много. В самые сложные моменты мне достаточно просто поднять голову и вспомнить, что я тоже вообще-то немного небо. А с тобой даже Закат и Рассвет. Даже звёздами.

Я безумно по Тебе скучаю.

Спасибо, что заставил меня поверить во Всё. Что сломал, наверное, все мои страхи, сомнения, барьеры и всевозможные шкалы. Что снес ту стену, которую я строила года 3. Я никого еще так не понимала. Давно так не улыбалась, не смеялась и не танцевала. И целую вечность так не горела.

Денис, Я Люблю Тебя.

Давай гореть вместе.

Денис: Ты даже не подозреваешь, что это значит для меня. Всю жизнь я горел один - иногда костром, иногда тлеющей сигарой. Это редкое и удивительное счастье — гореть с кем-то. Мы объединимся в общее пламя и осветим мир вокруг. Люблю тебя. И очень жду на перроне.

Вика: 13 дней, Милый.

Я схватил бутылку красного сухого «Красная цена», тот самый политый вином в Абхазии блокнот и отправился крохотную студию в Девяткино. Там уже вино в пять раз дороже пьет Даша, Кирилл на балконе, будучи на отходосах, вглядывается в огни города, а Настя с Айгуль обсуждают парней. Каким-то образом речь зашла о моем сексуальном прошлом. Знаешь, есть у меня отвратительная черта: пиздеть. Совершенно без повода я лгу о чем-то, и лишь через секунду задумываюсь — а начерта? Сейчас в таких ситуациях я тут же говорю: “Кстати, это неправда”. Тогда на такое у меня яиц не хватало. Так и родились две мифические девушки, с которыми я якобы спал.

— Мы думали, ты девственник.

«Я тоже так думал», — про себя ответил я, а вслух лишь улыбнулся.

Но если я и врал, то делал это честно. Говоря что-то одному человеку, я не мог сказать правду другому. Это будет неуважительно по отношению к тому, кого я обманул. Вскоре оказалось, что лжец я восхитительный. Рассказывая про этих девушек, я был честен — ведь и сам стал верить в их существование. Они обрели имена, истории, душевные травмы. Они ожили.

Следующие две недели я существовал лишь перепиской с Викой.

Денис: Ну и как, думаешь, способна сжечь меня?

Вика: Я еще не знаю. Но недавно пришла к выводу: раз ты огонь тоже (по крайней мере я сама так видела и чувствовала), то ну ты ж не можешь сжечь огонь. А ты сам как думаешь?

Денис: Думаю, что я — нечто вроде бури, тучи, облака, шаровой молнии разом. Хуй меня сожжешь. А вот я задуть могу.

Вика: А ты задувал, как считаешь? То, что дул — это я знаю.

Денис: Good question. Bad answer. Мне кажется, я почти задувал. Оставлял тлеющим человека. И менял направление своего ветра. Это реально будет битва стихий и любовь стихий разом. Мы будем делать сильнее и убивать друг друга. Словом, мы будем жить.

Вика: Звучит охуенно захватывающе и охуенно страшно одновременно. Как прыжок в бездну.

Денис: Знаешь, это самое сладкое ожидание в моей жизни. Я будто урвал счастливый лотерейный билетик и жду, когда получу свой джек-пот.

А еще мне безумно трудно слушать твои подкасты и читать твои посты. Иногда я рефлекторно их пролистываю. Потому что когда я их читаю, ты становишься реальным человеком. И чувствовать, что ты не рядом, безумно тяжело. Пока ты растворяешься в ленте, тебя можно воспринимать как сон, мираж, фантазию, плод воображения. И так проще.

И вот еще какая штука... Джек-пот я урвал, миллионером стал, а перестать по привычке покупать дошираки не могу. Мне нужно время, чтобы отвыкнуть от одиночества. Оказывается, это не так просто. Я ведь никого раньше не подпускал так близко к сердцу.

И дай бог, я не сойду с ума до субботы. Так беспамятно я еще не влюблялся.

Кажется, мы друг другу бездна. Ведь падение взаимно. И у меня уже нет ни одной лианы, за которую я мог бы ухватиться.

Вика: Меня тоже вчера накрыло волной непонимания. И теперь меня прижимает к краю бездны, отрезав от остального мира.

Оказалось, страшно и непросто. Я ведь стану чуть менее дикой.

Спасибо за открытость.

Ты даже не представляешь, Как я это ценю.

Денис: Станешь чуть менее дикой? Серьезно? Убежав в джунгли с тигром?) Знаешь, я хотел поговорить об этом лично, но раз уж зашла тема.. Я не хочу, чтобы мы делали друг друга менее дикими. Я не хочу, чтобы мы выстраивали решетку между миром и друг другом. Я не хочу, чтобы мы сковывали друг друга обязанностями. Со мной не получится как с другими парнями. Мы слишком дикие. Я могу любить только тебя, но это не значит, что перестану исследовать новое. И не хочу, чтобы ты переставала исследовать новое из-за этого. Я хочу, чтобы мы брали от мира все. Чтобы исследовали новое вместе. Чтобы мы оставались свободными. Оставались собой. Пусть отношения дают возможности, а не отнимают их.

Надеюсь, это не было ударом. Просто хочу, чтобы это стало охуительным приключением. Пусть ты не будешь моей, а я не буду твоим. Давай шагать по миру гордо широкими шагами и взявшись за руки. Возможно, не только за руки.

Вика: Со мной тоже не получится как с другими. Это будет охуительным приключением. И я тоже так хочу. Не знаю, смогу ли, но я тоже так давно хотела.

Денис: P.S. Мы можем рассказывать друг другу абсолютно всё. Это и есть самый интимный аспект, которого лишены большинство пар.

Вика: Ты готов услышать Абсолютно все?

Денис: Я не готов не услышать абсолютно всё.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Тридцатое марта. Петербург. Ладожский вокзал. Двадцать пятьдесят пять. Десятый вагон. Вместе с Сашей Горбач я несусь по перрону с кофе с бейлизом, розами цвета огня — ее цвета — и сыром. Долгое время я не был уверен в ее любви ко мне, но в ее любви к сыру не сомневался никогда.

— Я люблю тебя, — поборов ком, стоящий в горле, произношу я.

— Я люблю тебя, — Вика падает на мою руку, и я целую ее.

Первый официальный поцелуй. Первый, когда я уверен, что она вкладывает в него то же самое.

Мы спустились в метро, Вика о чем-то болтала с Сашей, а меня... просто не стало. Я потерял роль друга, которую играл с ней всё это время. Мне хотелось бы быть прежним, но эту возможность кто-то сверху просто украл. Новая роль... Парня. Она ведь не из моего репертуара. Я вышел на сцену, но не знал своих слов.

— Первые отношения — это вообще гораздо более серьезная штука, чем первый секс, — рассуждал я, этого секса и не имея. — Поцеловал, потрахался, кончил, поцеловал. The end. А отношения — история длинная. И как писать к ней эпиграф — я не знаю.

Комнатка на Пяти углах. Она еще не знает ни красного света в ней, ни всех сумасшедших историй, которые произойдут с нами здесь. Она еще непорочна, а мы еще не разочарованы. Есть что-то магическое в том, чтобы описывать события, уже зная их последствия. Когда начинаешь строчку и знаешь, чем она закончится, чувствуешь себя немножечко богом.

Мы падаем на матрас, одиноко лежащий на полу. Вокруг нас: старый шкаф, маленький столик, пара рюкзаков и треснувшее окно, дым от сандаловой палочки новой галактикой развеивается в тусклом сумеречном свете. Мы цепляемся друг в друга мертвой хваткой, целуемся в такт музыке и две вселенные воссоединяются в одну — самую красивую из всех, что когда-либо видел космос.

Постепенно меня начинает трясти. Сильно и бесконтрольно. Хлеще, чем в Сочи. Хлеще, чем когда-либо. Я нихуя не понимаю!

— Я сейчас, — быстро кидаю явно удивленной Вике и ретируюсь в туалет.

— Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мудак. Дерьмо. Успокойся. Все в порядке, — начинаю я внутренний монолог.

— Нет, блять, не в порядке! — и монолог превращается в диалог. — Почему я не хочу ее? Вернее, почему я хочу ее мозгом, но не телом? Ты любишь ее?

— Да, любишь.

— Ты хочешь переспать с ней?

— Да, хочешь. Хочешь, блять! Надрочись, че. Так, калейдоскоп порно-образов. Еб твою мать, даже дрочить не могу!

— Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. О, карта Стокгольма в туалете висит. Прикольно.

— Привет, — вернувшись, максимально сексуально пытаюсь сказать я. Выглядит это, наверное, убого. А у бога, в свою очередь, мы, видимо, вместо сериала.

В обнимку, мы продолжаем целоваться. Спина покрывается царапинами. Это приятно. Самооценка — кровоточащими ранами. Это неприятно. Ситуация — многозначительным молчанием. Это непонятно.

Когда Викина улыбка становится яснее видна в лучах рассвета, облокотившись на батарею, я говорю:

— Давай подождем. Меня начало трясти, потому что, наверное, на подсознательном уровне я вспомнил, что вскоре переставал общаться со всеми девушками, с которыми спал, — начинаю я калейдоскоп невиданной лжи, порожденной тогда, в Девяткино. — И если с ними для меня это не было важным, то сейчас мне стало дико страшно от повторения этого сценария. На уровне мозга я понимаю, что это всё полная хуйня, но подсознание заставило все тело просто колотить. Я вышел в туалет, чтобы восстановить дыхание, но вернулся, и все повторилось вновь.

— Конечно, милый. Говори мне о своих триггерах, пожалуйста.

Триггерах… Я был готов придумать любые триггеры и самые запутанные причины, игнорируя одну — самую простую.

Выпив кофе залпом, я схватил рубашку, чтобы застегнуть её лишь на пару пуговиц и, торопясь как черт, уехать на экзамен. От одного провала ко второму. Я читал задание и не помнил, что прочел секунду назад. Образы ночи вытесняли все иные мысли. Вопрос «почему?» не оставлял никакого места термодинамике.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Вечером меня звал выпить и потрепаться о битничестве какой-то парень по имени Денис. Ему нравилось, как я пишу. Мне нравились те, кому нравилось, как я пишу. Достоевская. К назначенному времени я опоздал на десять минут. Честно сказать, уже не помню, когда приходил куда-то вовремя. Просто не умею. Если все мои друзья уже привыкли просто врать мне о времени встречи, то с новыми людьми неудобно так каждый раз.. Меня встретил молодой человек высотой с Эйфелеву башню, черными, как отражение ночи в его глазах, волосами и неловкой улыбкой.

— П-п-привет, — говорит он мне.

Разбирать заикающуюся речь стало проще после того, как он достал из рюкзака бутылку красного австралийского. Мы стремительно пересекали проспекты, толкуя то о девушках, то о писателях. В ход пошла вторая бутылка.

— Но вообще, я би-би-сексуал, — вдруг говорит он.

— Мм. Я, наверное, тоже. Не знаю. Я люблю людей.

Сердце собиралось было уже забиться в нервных конвульсиях, но вино его останавливало. Денис жил неподалеку, и под предлогом того, что мне нет резона спешить на метро, мы пошли к нему.

Он отпирает потертую деревянную дверь коммуналки на Марата. Я пытаюсь быть тихим, но врезаюсь во все, что встречаю на своем пути. Мы заходим в его комнату. Кровать расположена на втором ярусе, внизу стоит диванчик, куча книг и компьютер. Он показывает какие-то видео. Я не обращаю на них внимания. Зато обращаю внимание на его руку на моей коленке. Есть у меня и еще одна идиотская черта: когда ебашат сильные эмоции, как в тот момент по отношению к Вике, я сразу же стараюсь перебить их более сильными. В прошлый раз я так прыгнул с веревкой с крыши дома. «Ну что, Ден, эмоции ты там перебить хотел?..» Мы целуемся. Мы поднимаемся по крутой лестнице наверх. Вернее, он поднимается, а я карабкаюсь.

Он прикусывает мою нижнюю губу и расстегивает мне джинсы. Футболка тоже слетает. Он кусает меня за шею. Кусает за грудь. Целует. От восторга и охуевания я не могу дышать. Я не знал, что бывает Так. Тут-то и открылась невиданная мной прежде мудаческая сущность. Он делает все, я для него — ровным счетом ничего. Вскоре, улыбаясь и крепко сжав зубы, я перестану давать ему себя целовать. Но перед этим, откинув голову вверх, нащупываю телефон и прямо во время минета пишу заметку:

«— Жаль, что ты не кончишь, потому что пьян, — говорит он.

Я бы ответил, что не кончу, потому что в четырех кварталах отсюда спит девушка, которую я действительно люблю. Но я просто провел рукой по его волосам и взглянул в пропасть вселенной в его глазах».

Оргазма я достиг, чувства ракетой вышли в стратосферу, но обнимая его, я обнимал лишь свое смятение. Несколько лет назад, когда друг признался мне, что он гей, я не общался с ним после этого год. Год! Потом я пойму, что если мы яро отрицаем что-то — это значит лишь наличие этого в нас самих. Того, что мы просто боимся признать и, встретив в другом, бежим как от огня. Потом я признаю, что запросы на порнхабе говорят о большем, чем мозг, отвечающий на вопросы сердца. Но это будет не скоро. А пока… пока я решил, что отлично перебил эмоции, и, не поспав ни минуты, поехал на очередной экзамен. Одноклассники с противоположных парт перекидывались друг с другом гейскими подколами, а мне, сидящему между ними, оставалось лишь ухмыльнуться.

Через пару дней, вечером, Вика отправилась к Мише. С Мишей у Вики что-то вроде романтики началось еще восемь лет назад в Северодвинске. Он переехал в Петербург и поселился… в моем доме. Вика приехала по моему адресу, но не ко мне.

Мы договорились с ней встретиться между нашими парадными на рассвете. Этот рассвет я ждал, как моя мама ждёт второго пришествия. Но первые лучи озарили оранжевым облезлые панельки района, а сообщение от нее все не приходило. Я завязал шнурки, взял скейт и поехал по направлению к солнцу. Утренний лед по обе стороны дорожки отражал лучи, и как только мог я гнал по узкому сухому промежутку асфальта. По лезвию ножа.

Падая вниз, я еще не подозревал, как часто буду вспоминать это растерянное выражение лица в отражении.

Продолжение следует и будет напечатано в нашей с Викой книге.

Если ты хочешь поддержать её написание, то можешь заказать открыточку!

Как это сделать:

1) Отправь любую сумму денег, которой готов сделать аванс на свое вдохновение, на карту Сбербанка: 5469 5500 6356 3602. Можно по номеру телефона: +79650231223.

2) Напиши мне в личку свои ФИО, адрес и почтовый индекс, куда доставить открытку.

Если ты из Петербурга или Москвы, с радостью отдам лично!

Спасибо, милый друг.