К вопросу о профдеформациях

Открыл я тут на днях текст Булгакова, цитата из «Мастера и Маргариты» потребовалась. И зачитался, давненько не перечитывал этот роман.

Вот только читал со странным чувством: мне нестерпимо хотелось редактировать Михаила Афанасьевича. Править. Чуть ли не все огрехи, свойственные начинающим, увидел там, причем в количествах, превышающих все ПДК.

Повтор на повторе сидит, повтором погоняет.

Он был уже внизу и увидел у самой выходной двери дверь, ведущую в какую-то каморку. Стекло в этой двери было выбито.

Так и хочется уменьшить число дверей, три штуки на две коротких фразы, — многовато. А в «было» текст попросту тонет:

Это было понятно. Открыла дверь девица, на которой ничего не было, кроме кокетливого кружевного фартучка и белой наколки на голове. На ногах, впрочем, были золотые туфельки. Сложением девица отличалась безукоризненным, и единственным дефектом ее внешности можно было считать багровый шрам на шее.

А вот еще шикарной красоты отрывок, в котором нестерпимо хотелось урезать поголовье «администраторов» и «финдиректоров», расплодившихся до полного неприличия:

Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что администратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног, и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего ему света лампочки газетой, – финдиректор думал только об одном, что же значит все это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном и молчащем здании слишком поздно вернувшийся к нему администратор? И сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рассматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел Варенуха. Было кое-что, что представлялось еще более необъяснимым, чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о похождениях в Пушкине, и это что-то было изменением во внешности и в манерах администратора.

Ошибки иного плана тоже встречаются недопустимо часто. Вот, например, арифметическая задачка от Михаила Афанасьевича.

Дано: в ходе памятного сеанса в Варьете с потолка сыпались купюры. Исключительно червонцы, обернувшиеся потом резаной бумагой и винными этикетками. И некоторые зрители с этими псевдочервонцами тут же устремились в буфет Варьете. «Плавающий» курс червонца в 1925 году был отменен, эту денежную единицу жестко привязали к рублю: 1 червонец = 10 рублей.

Вопрос: отчего буфетчик жалуется Воланду: «На сто девять рублей наказали буфет»? Ну не делится 109 на 10, как ни считай... Получается, что буфетчик сознается малознакомому человеку, что жульничал со сдачей? Что обсчитал клиентов на 1 рубль (или на 11, или на 21 и т.д.). Получается именно так.

Небрежное словоупотребление, страшный бич всех МТА, тоже налицо.

Когорта легионеров «венцом опоясала гору». Всегда мне казалось, что опоясывает пояс, брючный ремень, кушак... А венец — он как бы венчает и располагается значительно выше поясницы.

Значит ли все вышесказанное, что писал Булгаков плохо?

Не думаю.

Много десятилетий прошло, литература развивалась, требования к текстам изменились.

Принес бы сейчас Пушкин на поэтическую студию первые строфы «Евгения Онегина» (не изданного в свое время, разумеется) — над ним, над Пушкиным, злобно посмеялись бы нынешние поэты за рифмы «занемог — не мог», «себя — тебя», «ночь — прочь» и т. п. И не приняли бы в литстудию: иди на задний двор, на кошках потренируйся...

Беда не с Булгаковым.

Беда со мной. Профдеформация завершилась. Никогда теперь уже не почитать мне художественную литературу просто так, как обычный читатель, удовольствия ради...