О вологодской архитектурной школе, средовой психологии и биографии здания рассказывает доктор архитектуры Константин Кияненко

Константин Кияненко – профессор, доктор архитектуры, Советник Российской академии архитектуры и строительных наук, член Совета по архитектурному образованию Союза архитекторов России.

Хотел стать журналистом, но с другом за компанию поступил в родном городе на архитектурный факультет Усть-Каменогорского строительно-дорожного института, где впоследствии возглавил кафедру архитектуры и градостроительства. В 1994 году Константин Васильевич прибыл в Вологду с группой преподавателей из Казахстана через несколько лет после открытия архитектурной специальности в Вологодском политехническом институте по приглашению вуза и Вологодского союза архитекторов. Работе в Вологодском политехе, а затем и госуниверситете он посвятил 25 лет. А с 2019 года преподает в Московском архитектурном институте.

С Константином Васильевичем мы побеседовали о том, как формировалась вологодская архитектурная школа и в чем ее особенности, что такое биография здания и почему её понимание важно для архитектора, а также о том, из чего складывается городская среда и как сделать ее комфортной.

Константин Васильевич, на Ваш взгляд, может ли региональный вуз сформировать школу архитектуры?

Да, безусловно, и у нас в стране много тому примеров: самарская архитектурная школа, нижегородская, казанская, новосибирская, есть и другие. Обычно это города раза в два крупнее Вологды, а то и миллионники. Потому что для хорошей архитектурной школы нужен потенциал: сильная экономика, приток квалифицированных кадров из разных структур, организаций, мощные творческие союзы не только архитекторов, но и дизайнеров, художников. Кроме того, учебное заведение должно быть достаточно крупным, чтобы в подготовке студентов использовать ресурсы социально-гуманитарных, строительных, инженерных кафедр.

Я считаю, что в Вологде крепкая региональная архитектурная школа сформировалась примерно к 2010 году – то есть за полтора десятка лет коллективных усилий преподавателей, вновь приехавших, и тех, кто до нас работал, и тех, кто привлекался к преподаванию впоследствии – местных архитекторов, художников, искусствоведов... Так к нам относились извне на ежегодных международных смотрах-конкурсах выпускных квалификационных работ. Когда мы встречались с коллегами в то время, то нам говорили: «Да, теперь по вашим работам видно, что вологодская архитектурная школа есть». И мы могли сформулировать, в чем ее особенности и некоторые преимущества по отношению ко многим другим региональным школам и даже не только региональным.

А можете рассказать об этих особенностях?

Во-первых, мы разработали, приняли и начали реализовывать общую стратегию развития школы. В ней были сформулированы ориентиры и принципы преподавания, обозначены материальные аспекты: необходимая площадь помещений, оборудование, количество преподавателей, какая должна быть структура школы по кафедрам и так далее. Это редкость: часто то, что преподаётся и как преподаётся, определяется не единой концепцией, но имеющимися ресурсами по принципу «есть педагог – есть дисциплина».

А, во-вторых, и это главная особенность, – средовой подход. Существуют разные направления развития архитектурного образования. Наиболее распространенным является архитектурно-художественное, когда архитектор реализует себя как творческая личность. Есть также архитектурно-инженерная или архитектурно-строительная традиция особенно в таких вузах, как бывший Московский инженерно-строительный институт, а теперь Московский государственный строительный университет. Там даже называли выпускников инженер-архитектор. А в Петербурге ещё с XIX века параллельно с Академией художеств, существовал Институт гражданских инженеров, бывшее Строительное училище, где соединялись художественное и инженерно-строительное образование.

Мы же относились к архитектурному образованию как к одной из форм так называемого «средового» образования. В этом случае архитектор не просто дома проектирует, удовлетворяет интересы клиента или творчески самореализуется – он формирует среду обитания других людей. Здесь он не может быть диктатором, но напротив просто обязан сотрудничать с горожанами. Это называется соучаствующим проектированием, когда мы не навязываем свои представления о том, что такое хороший город, хорошая архитектура, а вместе с горожанами эти представления формируем. При разработке нашей стратегии мы исходили из того, что эта форма правильная и естественная. Так последовательно, как у нас, средовой подход в других региональных и не только школах не реализовывался.

У вас был опыт преподавания за рубежом. Насколько там развит и применяется на практике средовой подход?

Если сравнивать, он развит там, конечно, больше. Изначально такие специалисты назывались средовыми психологами. Несмотря на название «психология», эта область знания объединяет две группы специалистов. С одной стороны, это все те, кто связаны с проектированием: архитекторы, градостроители, ландшафтники, реставраторы и специалисты по интерьерам, и так далее. С другой стороны, те, кто связаны с гуманитарной стороной. Помимо психологов, это социологи, демографы, антропологи, этнографы и так далее.

За рубежом они испытывали взаимный интерес друг к другу примерно с 1950-х годов. И к концу 60-х годов-началу 70-х, наконец встретились. Архитекторы поняли, что они ничего не знают о человеке, а гуманитарии поняли, что думать о человеке без учёта пространственной среды, в которой он находится, непродуктивно. С тех пор они стали друг с другом поддерживать отношения, и общая область знания, которую они сформировали, стала называться «средовая психология». Она объясняет, как связаны люди и пространство и как одно влияет на другое.

В 70-е-80-е мы импортировали этот подход. Сначала наши советские специалисты в значительной степени опирались на зарубежные исследования, постепенно развивались отечественные. Я участвовал в такого рода исследованиях.

Поскольку зарубежные коллеги были первопроходцами, у них влияние этой отрасли знаний на архитектурное образование проявилось раньше и сегодня чувствуется в большей степени, чем у нас. Хотя мейнстримом для образования и за рубежом средовая традиция не стала. Их специалисты по средовой психологии тоже сетуют на то, что архитекторы очень далеки от жизни и в творческом самовыражении озабочены красотой, мало представляя себе, чего она стоит, как реализуется, каковы человеческие последствия их изобретений. А у нас ещё в Советском Союзе средовая психология начала проникать в область практики, а её наработки применяться.

А каким образом применялись?

Большим достижением стало само обращение к концепции «среда». В обиход вошли словосочетания: городская среда, архитектурная среда. Ведь для того, чтобы понять, что в городе что-то не так, надо быть в состоянии определить, что именно. Например, если с домом не все в порядке, мы можем сказать: трещина пошла, штукатурка осыпалась и т.п. А как говорить о городе без концепта среды? Люди понимали, что что-то не так, живя в окраинных районах. И если бы их спросили, что конкретно, они бы не сказали, что дома плохие, потому что часто переезжали из подвалов, бараков, а в новом доме все-таки горячая вода, все инженерные блага. Есть двор, а не болотина, есть детская игровая площадка, хозяйственная площадка, где жильцы ковры выбивали, белье сушили. Но когда хотелось с удовольствием время провести, они ехали в центр и там гуляли. В данном случае сформулировать, что не так с их собственным районом, помогает концепт среды. Есть в средовой теории такое понятие, как «комфортное ничегонеделание» – это один из признаков качественной городской среды. Очень трудно комфортно бездельничать на городской окраине, в районах бывших новостроек.

Еще в советское время для того, чтобы сделать городскую среду комфортной, разрабатывались новые объекты. Так, Алексей Гутнов, знаменитый московский архитектор, спроектировал Арбат как первую в Советском Союзе пешеходную улицу. Потом они стали множиться в других крупных городах. В Казани есть знаменитая улица Баумана, её называют «Казанский Арбат».

Так, улица как место пребывания и досуга человека стала объектом внимания профессионального архитектора. До этого проектировались дома, конкретные объекты, а среда – это не объект. Среда – это то, что между объектами, что их объединяет между собой. Она обладает запахами, звуками, воспринимается всеми органами чувств. И эту кинестезию вместе с двигательной активностью можно ощущать как комфортную или дискомфортную. Когда вы идёте по брусчатке, у вас одни ощущения, по асфальту – другие. Средовые концепты складываются на стыке двух сфер: традиционного объекта архитектурной работы (материальные тела, здания, конструкции, элементы города) и нематериальные составляющие (ощущения человека, его чувства, эмоции). Проектировать это единство – сложная задача.

Такого рода трансформации в архитектурном сознании происходили в нашей стране на рубеже 70-х-80-х годов. Потом изменилось представление о том, как нужно исследовать город для проектирования. Недостаточно смотреть на фасады, изучать пропорции, стили, колористику – это все свойства материальных объектов, а надо ещё изучать человеческие реакции на них. Как человек видит дом, улицу? Какую улицу он считает комфортной, какую нет и почему? Все эти вопросы стали проникать в профессиональное сознание именно в связи с развитием средового мышления.

А вы можете назвать еще примеры воплощения в жизнь средового концепта?

То, что сегодня происходит в связи с повышением качества городской среды, это отчасти отражает трансформацию сознания. Важны средовые мелочи. Это не только перспектива улицы, в конце которой обязательно стоит что-то высокое, яркое или запоминающееся своими формами, но и такие вещи, как породы деревьев, уличные запахи. Допустим, поставим кафе, и на улице будет пахнуть кофе. Важно создать комплекс человеческих ощущений, позитивных по отношению к городу.

Есть и другие примеры. У нас реализуется национальный проект развития городской среды при участии населения. Это тоже влияние средового видения, потому что именно оно полагает, что архитектор далеко не всегда может встать на точку зрения конечного пользователя и понять, что ему нужно. Не можешь ты поставить себя на место ребёнка, пожилого человека, инвалида. И любые формы привлечения людей к обсуждению, к оценке, к критике проектных решений, а ещё лучше к принятию решений по поводу проекта и есть проявление средового видения. До этого мы ещё пока не дошли. Конечное решение у нас везде принимают администраторы.

Когда-то в Вологду приезжал американский эксперт в области соучаствующего проектирования и один и родоначальников средового видения Генри Санофф. Он и наши бывшие студенты-представители вологодской архитектурной школы способствовали развитию средовой традиции в России. Надежда Снегирёва и ряд наших выпускников работают в Казани. Там они успешно реализовали огромное количество программ, проектов по реконструкции общественных пространств – это бульвары, парки, скверы, набережные.

А вы могли способствовать развитию средовой традиции в Африке…

Да, в первый год моего пребывания в Вологде мне поступило предложение стать сотрудником Хабитата (одно из подразделений ООН, занимающееся жилищными вопросами), поехать в Кению, где находится штаб-квартира организации, и там участвовать в работе по улучшению жилищных условий в развивающихся странах… Я как раз в это время писал статьи о социальном жилье. Это острая тема, поскольку можно обоснованно полагать, что и на данный момент больше половины городского населения России не могут и при использовании ипотечных механизмов удовлетворить свои жилищные потребности. Однако социальное жилье у нас пока не отвечает тем стандартам, которые приняты в мировой практике. В Европе традиция такова, что социальное жилье не должно человека маргинализировать. В отношении архитектурных решений, облика, планировки, оснащения – это полноценное жилье. В той же Голландии или в Германии до сих пор люди занижают информацию о своих доходах для того, чтобы получить право на социальное жилище, потому что по качеству оно не уступает достойным предложениям рынка, а по затратам гораздо ниже, так как часть расходов покрывается из государственных субсидий и дотаций. Я когда-то занимался просветительской работой, чтобы показать, как это работает в мире, статьи на эту тему писал. Потом мои интересы немного изменились. Так вот, когда поступило то предложение, у меня была довольно активная переписка с российским представительством Хабитат в Москве, но не сложилось… Я об этом не жалею, даже много лет не вспоминал.

У вас в статьях встречается такое понятие, как «биография жилища». При формировании городской среды, насколько она имеет значение, зачем архитектору знать ее?

Концепт этот не мой, но я его применил к оценке того, что делает архитектор. К сожалению, роль его в современном российском обществе сжимается как шагреневая кожа. Когда-то архитектор был зодчим, а зодчий – это концепция фундаментальная. Он не только проектировал, но и управлял всеми участниками строительного процесса: проверял качество выполнения работ и только после появления подписи архитектора под сметами, они оплачивались заказчиком. А в связи с постоянным сжиманием шагреневой кожи у архитекторов все меньше интереса даже к тому, как реализуется их проект. Зачастую это проект девелопера, в котором архитектор лишь один из большого числа специалистов. На Западе даже есть такое понятие «3D-monkey» или «ArchiCAD-monkey» (обезьяна Архикада) – то есть человек недалёкий, чьи функции сводятся к тому, чтобы лишь создавать 3D-картинки в программе.

При этом практически никогда в классическом архитектурном образовании не рассматривался вопрос, а что происходит со зданием после того, как оно построено. Считается, что это уже не архитектурная тема. А средовое видение предполагает, что архитектор несет ответственность не только за проект и его реализацию в строительстве, но и за всё то, что происходит в ходе эксплуатации здания или городской среды. Как обитатели используют и оценивают планировку, материалы, инженерные аспекты. Это и есть аспекты биографии здания.

На что влияет знание биографии здания?

Когда архитектор проявляет интерес к тому, что происходит со зданием после того, как оно становится элементом жизни людей, он начинает выяснять, что из его планов и представлений соответствует жизни, а что нет. И следующий проект он сделает уже по-другому, внесет коррективы, исходя из этих несоответствий.

В архитектурной практике и не только есть этап работы с городской средой, который называется «оценка зданий после заселения». Это тщательно продуманная процедура, которая включает социологические опросы, исследования. При этом объект оценивается не только самим архитектором и профессиональным сообществом, но и с точки зрения широкого круга заинтересованных людей. Я называю их «проектной командой» – это те, кто зданием пользуется, те, чьи интересы оно учитывает и ресурсы вовлекает. Допустим, администрацию сам дом устраивает, но он не позволил реализовать важный для города проект, потому что занял ценный участок. А жители соседних домов недовольны из-за того, что на его месте они свои машины парковали, домашних животных выгуливали. Таким образом, появление любого здания затрагивает интересы далеко не только тех, для кого этот дом строится. И процедура оценки после заселения выявляет эти отношения, сложности, конфликты. А это ценный материал для будущего проектирования: обращая внимание на жизнь здания после постройки, мы совершенствуем архитектурные средовые решения для развития города.

А как средовое видение сочетается с существующей исторической средой города?

Историческая среда города – это комплекс, с одной стороны, материальных объектов, а с другой стороны, тех эмоций, реакций, ощущений, которые возникают у людей при восприятии этих объектов. К примеру, в Казани мы гуляли с коллегами по татарской слободе и услышали, как запел мулла. Запахи, звуки, которые связывают с традиционной культурой, историей, религией являются важнейшими элементами среды. Когда мы учились со студентами в корпусе на ул. Ленина, 15 в Вологде, колокольный перезвон был важным компонентом исторической среды, необходимой для образования полноценного архитектора.

Сейчас в Вологде программы в большей степени средовые, чем 20-30 лет назад. Горожане участвуют, например, в выборе площадок, в рассмотрении каких-то проектов, но окончательное решение по поводу того, какие проекты и как будут реализованы, пока по-прежнему принимает власть.

Но среди горожан тоже может быть неоднородность во мнениях...

Это естественно и неизбежно. Специфика не только средового видения, но и демократической власти заключается в том, чтобы слышать все это многообразие и использовать демократические механизмы принятия решений: голосование, общественное обсуждение, соучаствующее проектирование. Но необходимо, чтобы волеизъявление людей и принимаемые решения были между собой процедурно связаны, и если люди принимают решение, оно реализуется.