Эпифания и ритуал

Эрих Нойманн

Божество или нумен (numen) всегда появляется как нечто, противостоящее сознанию, демонстрируя тем самым свою неуловимость, что обусловливает неопределенность позиции эго, но в то же время делает возможной творческую революцию человеческой личности. Ибо рядом с откровением и творческими достижениями, которые в качестве культурного феномена характерны для человека, расположена третья и решающая разновидность мистической встречи между эго и не-эго: метаморфоза.

В процессе встречи с божеством происходит превращение (transformation); оно происходит в человеке, которому является божество, но оно включает и само божество. Оба полюса, которые мы обозначаем как мистические, эго равно как и не-эго, преобразуются в процессе, при котором разделяющая их линия уничтожается с обеих сторон.

Эпифания (богоявление) того, что до того было скрыто, не только требует такого эго, которому можно продемонстрировать себя, но в еще большей степени требует внимания и преданности со стороны эго, способности быть «тронутым», желания увидеть то, что хочет проявиться. Человек является партнером нуминозного, ибо только в человеке может развернуться нуминозная эпифания. Эволюция форм нуминозного связана с развитием человечества: подобно человечеству нуминозные формы появляются из безымянного (anonymous) и бесформенного бессознательного и превращаются в вечно меняющие свой облик нуминозные образы.

И наоборот, сознание человека зависит от спонтанного характера нуминозного. Такая взаимосвязь существует внутри того, что мы называем человеческой личностью. В этом смысле внеличностное нуминозное размешается в человеке и только в человеке, ибо человек является местом мистической встречи это и не-эго. Реальность такой встречи представляет собой один из основополагающих фактов человеческого существования, и если мы назовем подобную встречу и метаморфозу эго и не-эго мистической, то категория мистического является основополагающей категорией переживаний человека вообще.

Изменение личности под влиянием появления божества отрывает эго от старой системы сознания, а также от его прежнего отношения к миру; однако ценой за связь с неизвестным божеством, включающей в себя возможность творчества, является отказ от безопасности, которая обеспечивается сознательной ориентацией, а также вовлечение в основополагающий парадокс мистического. Для эго такая мистическая встреча с не-эго всегда является пограничным переживанием, ибо при этом эго всегда движется в направлении чего-то, расположенного вне сознания, вне его рационального мира. Область, лежащая за пределами сознания, представляет собой, с точки зрения всей личности, область творчества par excellence (по преимуществу), однако с точки зрения сознания это область небытия. Творческая область небытия в человеке является храмом и теменосом, источником и раем; как утверждается в ханаанской мифологии, это центральная точка, в которой Эль, Великий Бог, восседает «там, где поднимаются потоки, у источника двух морей». Однако, это одновременно центр мандалы со всеми ее символами, место нахождения божественного как Антропоса; это область, в которой мистическая теология совпадает с исследованием мистицизма в человеке, которое я буду называть «мистической антропологией». Переживание человеком творческой пустоты (creative void) является исходным переживанием, которое привело его к проецированию образа сотворения мира из небытия, что имело место не только в иудео-христианскои теологии, но и во всем мистическом и творческом опыте человечества.

Творческая пустота находится в центре мистической антропологии как часть глубинной психологии, занимающейся природой творческого процесса; одновременно она пребывает в центре всех мистических переживаний, которые сосредоточены вокруг проблемы скрытости божественного. Именно благодаря этому процессу в центре, который, хотя и располагается вне пределов прямого постижения человеком, является для последнего глубочайшим источником творческой жизни, человек ощущает себя человеком мистическим (homo mysticus). Аналитическая психология называет этот центр Самостью, вступая тем самым в самую сердцевину парадоксальной истины, согласно которой Бог и человек представляют собой единый образ, ибо эго не является Самостью; в стадии индивидуации личность не ощущает себя более как эго или не только как эго, она ощущает себя и как не-эго, как эгоСамость. Мистик страдает и находится в смятении, отчаянно пытаясь выразить этот скрытый момент, психологическое ядро Самости, которое остается недостижимым, даже когда эго погружается в него, и которое парадоксально расположено вне времени, хотя представляется, что оно-то и составляет время, которое, будучи внеличностным, является центром личности, и которое составляет нуминозную сущность человека. Там, где этот парадокс (воспринимаемый как таковой эго-сознанием), — хотя он и не является парадоксом для живой личности — проявляется, человек попадает (falls into) в еще один — опасный — парадокс собственной глубины. Он сталкивается с бесконечной проблемой идентичности, составляющей самую сущность глубинной психологии. «Кто есть кто?» становится центральным вопросом, часто вопросом жизни или смерти, здравого рассудка или безумия. Вечному ответу Востока: «Это ты», противостоит столь же вечный вопрос Запада. Где бы ни происходила встреча с нуминозным, вокруг эго располагается не-эго, иными словами происходит изменение личности; такое изменение может длиться мгновение или представлять собой долговременное преобразование; оно может происходить в виде упорядоченного или кажущегося хаотическим и ненаправленным процесса, преобразующего личность или разрушающего ее в единой вспышке; оно может проявляться в виде любовного или религиозного переживания, через художественное творчество, великую идею или великое заблуждение. Но как бы мистический элемент ни проявлялся, принятая «данность» и надежность окружавшего эго мира оказывается разрушенной, и за ними открывается новый, динамически изменившийся мир. Является ли такое откровение проявлением божественной, космической или человеческой тайны, представляет собой вопрос второго порядка. Так, например, одно и то же дерево может почитаться как место пребывания божества, или оно может, в качестве мирового древа, символизировать тайну психологии; как явление природы это дерево может служить материалом для научных изысканий или отражать через произведения искусства или поэзии то божество, которым оно является. Все вышесказанное служит всего лишь примером различных сторон нуминозного, вмещающего мир «древа», которое мы называем архетипом, ибо встретить его во всей полноте означает быть втянутым в мистический транс и метаморфозу. При таком восприятии весь мир нуминозен — каждое место, каждая ситуация, каждый предмет и каждое живое существо, — ибо все перечисленные элементы являются потенциальными носителями «искр», как о том говорили хасиды, способных зажечь и осветить человеческую личность. Мир и его содержание нуминозны, однако это справедливо только потому, что по своей природе человек является человеком мистическим.

Каждая человеческая жизнь является составной частью мира сил, невидимое и видимое превосходство которых определяет человеческое бытие. Зависимость от трансперсональных сил и пребывание под их властью заставляет человека оставаться в контакте или постоянно вступать в контакт с этим высшим, реально существующим уровнем нуминозного, так как на нем проходит настоящая жизнь, и через него регулируется земная человеческая жизнь. Ритуал является попыткой удерживать способность к контакту с этим нуминозным каждого участника и всей группы. Без общения с трансперсональными силами человеческое бытие не в состоянии удерживать себя, не говоря уже о творческом развитии. Только фактическая жизнь без связи с фундаментом трансперсонально влияющих сил является ненастоящей и лишенной сил. Только когда человеческое бытие подымится на более высокий уровень мифической реальности, оно получит возможность в ритуале обрести влияние на нуминозное.

Власть же над превращением человеческого в стихийное лежит в царстве смерти. Предки и мертвые являются частью мира сил, они посредники, которые должны быть вызваны. Мир мертвых, мир духа и духов человечества, является местом и силой, в котором живет трансперсональное, куда нам как субъекту вида надо заглянуть. Это родина первообразов и праобразов, мир происхождения человечества, в котором как в мире мифическом все происходило, происходит и будет происходить, что очень существенно. Мертвым человек попадает в пространство сил, с которым он в другом случае соприкасается лишь на мгновения и в особые моменты бытия. Но так как живые и мертвые группы составляют одно целое, и предки являются не только духами, т.е. чем-то «совсем иным», но еще всегда близкими и родными, то мир предков формирует некий мост к вызываемому и подвергающемуся воздействию в ритуале нуминозному.

Поэтому в каждом посвящении надо умереть, т.е. пройти сквозь смерть. Творческая точка «ничего» играет не только в мистике большую роль, но проецирует себя как креатонное место в психэ, мифологически также земля мертвых или предков, как небеса или преисподняя. Чтобы нечто живое стало более сильным, нечто старое новым, нечто новое действительностью, оно должно пройти через царство смерти, которое является царством источника всей жизни. Поэтому каждое рождение является возрождением и каждое возрождение воскресением и возвращением из царства мертвых. Фраза Новалиса «благодаря смерти укрепляется жизнь» надо понимать не романтически, а мифологически. Жертва и подношение, празднование и взывание предназначаются всегда этому мифическому месту, которое есть несущая смерть жизнь и приносящая жизнь смерть. Поэтому любое посвящение ведет к знакомству с транперсональным местом, объединяющим в себе смерть и жизнь.

Знание об этой смерти проявляется в том, что всякая жизнь в равной мере должна быть возмещена смерти, поэтому в посвящении человек умирает как Я, и поэтому жертва ритуально умерщвляется, она является проводником душ к воскрешающему месту смерти, присутствующее в каждом ритуале. Кто принимает на себя маску сил, вступает с ними в контакт, должен иметь понятие об этом умирании живым. Таким образом, этот человек сам, как, впрочем, предки и силы, воплощающиеся в живом, не смогут перепутать себя с воплощением; так как снова и снова они покидают земную конкретику, чтоб вернуться к своему своеобразию и затем, возродившись, снова творчески воплотится.