Функции мифологии

Джозеф Кэмпбелл

Традиционно первейшей функцией мифологии является примирение сознания с предпосылками его существования, сиречь с самой природой жизни. Жизнь живет за счет другой жизни. И первый же ее закон — сегодня я съем тебя, а завтра ты меня — сознание усваивает с трудом. Жизнь, живущая за счет другой жизни — или, если угодно, смерти, — этот закон работал миллиарды лет до того, как мы открыли глаза и начали осознавать, что происходит там, снаружи, задолго до того, как на сцене вселенной появился Homo sapiens. Эволюция живых существ основана на том, что бытие одних напрямую зависит от смерти других. У этих существ имеются естественные импульсы, которых наш разум старается не осознавать; мысль о том, что этот кошмар под названием «съешь-сам-или-будешь-съеден» и есть вы, может оказаться очень пугающей.

Эффект, производимый подобным кошмаром, на чувствительный разум, просто ужасен: жизнь кажется ему чудовищной. Жизнь вызывает смертельный страх; и, если бы это было не так, вас бы здесь не было. Так вот, первая функция мифа как раз в том и состоит, чтобы примирить разум с этим фактом. Первые, самые первобытные порядки мифологии носят аффирмативный характер: они работают с жизнью на ее условиях. Полагаю, ни один антрополог не сможет привести мне пример первобытной мифологической системы, которая бы отрицала мир. Только подумайте, с чем приходилось сталкиваться древнему человеку: боль, страдания, сама проблема выживания! В подобных условиях такой подход не может не удивлять. Я много изучал мифы первобытных культур всего мира, но не могу припомнить ни единого негативного определения бытия или же окружающей вселенной. Усталость от жизни появляется позднее, когда люди начинают жить в роскоши и довольстве.

Единственный способ принять жизнь — это принять ее до самых корней, до ее гниющего, распадающегося, ужасающего основания. Именно такое приятие и демонстрируют нам первобытные ритуалы. Некоторые из них столь брутальны, что вы едва сможете читать о них, не говоря уже о том, чтобы лицезреть. И тем не менее они несут отроческому уму живой и понятный образ: жизнь ужасна, и, если ты намерен жить, тебе придется делать это вот так, то есть, иными словами, так, как живет твое племя.

Такова первая функция мифологии: не просто примирение сознания с условиями его существования, но примирение, сопровождающееся благодарностью, любовью, признательностью за всю его сладостность. Несмотря на горечь и боль, в самой своей сердцевине жизнь воспринимается как прекрасное и сладостное переживание. И такое ее восприятие явственно ощущается даже в самых ужасных первобытных обрядах и мифах. Затем, примерно в VIII веке до н.э., произошло то, что я называю Великим Переворотом. Люди чувствительные и восприимчивые осознали, что они больше не в силах выносить ежедневный ужас жизни. Их мировосприятие нашло отклик в известном изречении Шопенгауэра: «Жизнь — это то, чего быть не должно». Жизнь есть фундаментальная, космическая, метафизическая ошибка. И многие нашли ее столь ужасной, что отказались от нее.

Что же за мифология стала результатом этого процесса? Именно в это время на свет явились мифологии ухода, отвержения, отречения и отказа от жизни. Здесь мы находим модели мифологического бегства от реальности. Настоящего бегства из мира в буквальном смысле слова. Как можно существовать, отрицая в себе либо желание жить дальше, либо чувство обиды на то, что жизнь не дала вам того, что, по вашему мнению, должна была дать, а вместо этого оказалась сплошным кошмаром? Как можно погасить в себе либо стремление жить, либо чувство разочарования в жизни? Разумеется, развивая мифологические системы, отрицающие мир, отрицающие космос, ибо именно этому назначению они и служат. Джайнизм или ранний монастырский буддизм — вот древнейшие примеры такого метафизического подхода.

Джайнизм — возможно, самая древняя функционирующая религия в мире. Сейчас в мире еще есть небольшое количество джайнов, преимущественно в Бомбее и его окрестностях. Первейшим законом для них является ахимса — ненасилие, непричинение вреда ничему живому. Забавно, что в Индии джайны представляют собой необычайно богатую социальную прослойку, потому что, если вы желаете сделать карьеру, которая не приносила бы вреда живым существам (по крайней мере, физического), банковское дело подойдет как нельзя лучше. Так что джайны оказались очень маленькой, но весьма элитарной группой. Как и большинство других негативистских сект, они делятся на две подгруппы. Одна из них — светская, ее члены продолжают жить в миру. Другая же состоит из монахов и монахинь, и первая обеспечивает ее всем необходимым. Правда, ничего особенного им на самом деле и не нужно, потому что они удаляются в лес и основным своим занятием делают уход как таковой.

Как это происходит? Вы начинаете с того, что перестаете употреблять в пищу все, что хотя бы кажется живым. Разумеется, никакого мяса — это первейшее табу. Но нельзя есть и того, что кажется или является живым растением. Нельзя сорвать ни апельсина, ни яблока. Нужно подождать, пока они сами упадут с дерева. Только представьте себе, насколько изысканным может быть стол джайнского аскета. Под конец они уже едят только опавшие листья и тому подобные деликатесы; йогические дыхательные упражнения и другие практики учат их переваривать каждую органическую частицу, попадающую в организм. Вторая цель состоит в том, чтобы благодаря такому образу жизни потерять всякое желание жить. Основная идея — умереть не раньше, чем ты лишишься желания жить: нужно, чтобы эти два момента совпали. На последних стадиях этого пути вы даете обет каждый день совершать не больше определенного количества шагов; количество шагов нужно сокращать, поскольку каждый раз, когда вы делаете шаг, особенно в лесу, вы убиваете грибы, муравьев и даже саму почву, по которой ступаете.

Суть джайнистского учения состоит в том (и это воистину фантастическое представление о вселенной!), что все на свете обладает живой душой, иначе говоря, монадой жизни, которая стремится к восхождению. Все, на что вы наступаете, — живое, и через большое количество инкарнаций оно переродится в виде человека, который, в свою очередь, сам будет наступать на таких же живых существ. Мне думается, это один из величайших образов вселенной: вздымающаяся волна джив, живых монад. Мне это напоминает бутылку с газированной водой, с которой снимают крышку, — и все пузырьки устремляются вверх. Откуда они приходят? Куда идут? Оттуда, где нет никаких определений, и туда, где их опять же нет. Но здесь, в этой жизни, все они стремятся вверх.

Итак, здесь перед нами два подхода к этой величайшей тайне. Один из них — полное приятие, когда вы ничему не говорите «нет». Вы можете контролировать свою жизнь, социальное поведение и систему ценностей, но в глубине сердца говорите всему этому «да». А второй, конечно же, — сказать всему этому «нет». Вы отказываетесь принимать участие во всех этих ужасах больше, чем вас к тому вынуждают. Цель игры в этом случае — выйти вон.

Но здесь возникает еще и третья система — зороастризм, который, согласно источникам, сложился между VII и XI веками до н.э. Теперь у нас есть божество — Ахурамазда, Господь света и истины, — сотворившее совершенный мир. И есть Ангра-Майнью — властелин лжи, который отрицает и уничтожает этот мир. Заратустра (он же Зороастр) заявил, что сейчас идет процесс восстановления совершенства мира, в котором все мы можем принять участие. Своей собственной жизнью и деяниями провозглашая победу добра над злом, мы постепенно сможем вернуть утраченный идеальный мир. Вы, несомненно, узнаете эти верования, которые донесли до нас библейская и евангельская традиции в форме учения о грехопадении и воскресении.

Итак, эта третья разновидность мировосприятия формирует мелиоративную, или улучшающую, мифологию. Она подразумевает веру в то, что посредством тех или иных действий мир можно изменить к лучшему. Через молитву, или добрые дела, или что-то еще человек в силах изменить основные принципы и базовые условия своей жизни. Вы принимаете мир при условии, что он соответствует вашим представлениям о том, каким ему следует быть. Это похоже на брак с целью исправить того, на ком вы женитесь, — а это уже не есть брак.

Таковы, насколько мне известно, три основные мифологические точки зрения, распространенные в высокоразвитых культурах: одна все приемлет, другая все отрицает, а третья говорит: «Я приму мир, если он станет таким, каким, мне думается, он быть должен». Популярный секуляризованный вариант этой последней позиции мы узнаем повсюду вокруг себя в прогрессивном движении под лозунгом «Сделай мир лучше!». Мифологический порядок есть система образов, дающая разуму ощущение смысла жизни, — которая, мои дорогие друзья, на самом деле смысла не имеет: она просто есть. Разум все время ищет смысла; он не может играть, пока не узнает (или не придумает) правила игры. Мифологии представляют нам широкий выбор игр: как заставить себя поверить, что вы делаете то-то и тото. Посредством этой игры вы добиваетесь ощущения наполненности бытия, осмысленности жизни. Такова первая функция мифологии — пробудить в человеке чувство благодарности и благоговейного трепета перед той вселяющей ужас тайной, которая есть бытие.

Вторая функция мифологии заключается в том, чтобы дать индивидууму образ космоса, образ окружающей его вселенной, который и станет источником и средством поддержания в индивидууме того самого священного трепета. Эту функцию мифологии мы можем назвать космологической.

Здесь вопрос истинности роли не играет. Ницше говорил, что худшее, что вы можете сделать с верующим, — это сказать ему правду. Так ли это? Какая разница! С мифологической точки зрения важно только то, что мне это нравится вот так; вот он, источник моей жизни. Поставьте под сомнение космологическую подлинность архаического образа мира какого-нибудь духовного лица, его восприятие истории. «Кто ты такой, преисполненный гордыни разума, чтобы оспаривать это чудо, что всегда было и пребывает источником всей моей жизни?» — вот что он вам ответит. Люди живут, играя в игры, и вы разрушите их игру, если войдете с важным видом, как какой-нибудь сэр Трезвомыслящий, эсквайр, и спросите: «Ну и какой во всем этом будет смысл?» Космологический образ дает вам поле для игры, которая поможет собрать воедино жизнь, бытие и разум, смирив вечную жажду смысла. Именно это должны предложить мифология и религия.

Разумеется, сама система должна иметь смысл. Одним из наиболее меня озадачивших событий был полет «Аполлона-10» на Луну. Перед тем как приземлиться на ее поверхность, три космонавта облетели ее кругом. Дело было как раз на Рождество. С орбиты они сообщали, какой сухой и пустынной выглядела под ними Луна. А потом, чтобы отметить знаменательное событие, они стали читать в эфир из Книги Бытия. И эти древние слова не имели ничего общего с космосом, в котором они летели, ибо описывали они плоский кусок трехслойного вселенского пирога, который в семь дней испек Бог, живший где-то в месте, совершенно ином, нежели то, где они в данный момент находились. Они говорили о том, как отделил Бог воды, что вверху, от тех, что внизу, — а под ними расстилалась сухая поверхность Луны. И вот эта-то несовместность религиозной традиции и действительной физической картины мира и задела меня так сильно в тот вечер. Что за бедствие, право же, для нашего мира, что у нас до сих пор нет ничего, что так же пробуждало бы людские сердца, как эти старые стихи, но в отличие от них сочеталось бы с действительной, доступной людскому наблюдению и постижению картиной вселенной!

Одна из величайших проблем библейской традиции состоит в том, что представленная в ней модель вселенной была введена в обиход еще шумерами пять тысяч лет назад; а ведь с тех пор появилось еще две системы описания мира. Сначала мы познакомились с птолемеевой вселенной, а последние четыре-пять сотен лет живем в коперниковой, в которой есть Солнечная система и вращающиеся колеса галактик. А мы — вот они, все еще топчемся на месте с этой милой сказочкой из первой главы Книги Бытия. Которая никоим образом не связана со всем остальным — и даже со второй главой той же книги.

Итак, вторая функция мифологии — представить человеку такой образ космоса, который поддерживал бы в нем чувство мистического трепета и был бы в состоянии объяснить все, с чем он может столкнуться в окружающем его мире.

Третья функция мифологического порядка состоит в том, чтобы обосновать и поддерживать определенную модель социальной системы: разделяемый большинством ее членов набор представлений о том, что хорошо и что плохо, что правильно и что неправильно, — представлений, от которых непосредственно зависит существование данной человеческой общности. В традиционных сообществах эти представления о порядке и законе вплетены в самую ткань картины космоса — их сущностная природа столь же незыблема и столь же неоспорима. В той же самой библейской традиции, например, есть единый бог, сотворивший мир; считается, что это же божество дало Моисею на горе Синай свод законов, получивший название Десяти Заповедей, и так далее. Социальные законы этого святого сообщества, таким образом, не менее, истинны, чем законы природы. Вы не можете заявить: «Ах ты боже мой, что-то мне совсем не нравится, что весной и летом солнце встает так рано. Пожалуй, пусть оно будет подниматься попозже». Точно так же немыслимо было бы сказать: «Нет уж, мне как-то не по душе, что нельзя вкушать молоко вместе с мясом». Оба закона снизошли на землю из одного высшего источника. Это аподиктика; иными словами, отрицать их невозможно. Социальный порядок традиционного, основанного на мифологии сообщества столь же истинен и не подвержен никакой критике, как и законы самой природы. Изменить их нельзя, равно как и пойти против них, если только в ваши планы не входит полное саморазрушение.

Таковы древние традиционные мифологические представления о морали. Мораль дается свыше, и никакое человеческое собрание не властно вынести вердикт: «Это уже устарело, это абсурдно, а вот это уже просто вредно для нас. Давайте все изменим. Давайте рассуждать с рациональной точки зрения». Церковь не в силах ничего с этим поделать, ибо это догмат традиционного общества. Это закон, и все тут. С тем же самым сталкивается Папа, когда затрагивает вопросы контрацепции. Заявляя, что ему доподлинно известно мнение Бога по этому вопросу, он сам ставит себя в совершенно абсурдное положение.

Мне есть что сказать Папе по этому поводу, однако, к сожалению, случая потолковать с ним на эту тему до сих пор не представилось. Когда Данте в «Божественной комедии» попадает на небеса и лицезрит божественную розу, Беатриче показывает ему такую картину. В середине блистающей в славе белой розы — давайте назовем ее Чашей Розы — находится Святая Троица. Ее заполняют мириады людей, мириады когда-либо сотворенных душ, долженствующих занять место ангелов, что пали в начале времен. Беатриче обращает внимание Данте, что Чаша уже почти полна. Заметим, дело было в 1300 году. А теперь подумайте, что произошло с тех пор. Папа явно не дал себе труда прочитать книгу повнимательнее. Не пора ли уже все это прекратить, а? Послание было передано, причем в форме ясной и нелицеприятной. Время прекратить пополнять собой эту Чашу. Там и стоячих-то мест уже не осталось. Однако как бы там ни было, а такова библейская традиция.

Нечто подобное можно найти в Индии, где существует понятие не бога-творца, но брахмана — безличной силы, которая дает вселенной жизнь, а затем уничтожает ее. Частью этого вселенского порядка являются законы, управляющие жизнью растений и животных, равно как и те, что определяют кастовую структуру индийского социума. Ни то, ни другое изменить нельзя, ибо и то и другое суть проявления космического порядка. В наши дни в Индии весьма сильно противостояние между кастовой традицией и проистекающими из нее запретами, с одной стороны, и светскими законами индийского государства — с другой. Несколько лет назад священнослужитель высшего ранга одного из индийских храмов сказал: «Если вы желаете быть британцами, разрушьте систему каст. Если индусами — подчиняйтесь писанию». А в писании говорится, что у каждой касты есть свое место в обществе и свои функции. В традиционном обществе социальный порядок есть часть порядка естественного, и к тому же существует такое явление, как моральный закон. Люди все еще используют это понятие, но то, что было добродетелью вчера, сегодня может стать пороком. Так может быть, и так было; я сам видел подтверждения тому на своем веку.

И наконец, четвертая функция мифологии — функция психологическая. Миф должен провести индивидуума последовательно через все стадии жизни — от рождения через зрелость, старость и смерть. Мифология обязана сделать это в соответствии с социальным порядком его группы, картиной космоса, принятой в его группе, и самой чудовищной тайной жизни.

В нашем мире вторую и третью функции мифологии узурпировали светские институции. Космология оказалась в руках науки. А первый закон науки гласит, что истину покамест так и не нашли. Законы науки суть работающие гипотезы. Ученый знает, что в любой момент могут быть обнаружены факты, которые опровергнут ныне существующие теории; в наши дни так случается постоянно. Это необычайно забавно. В религиозной традиции чем древнее доктрина, тем более истинной она считается. С другой стороны, в научной традиции труд, написанный десять лет назад, является уже полностью устаревшим. В науке происходит непрерывное движение вперед, там нет непреложных законов, освященных столетиями, на которых можно было бы почить. Ничего подобного. Наука текуча. И сейчас мы знаем, что и камни тоже текучи, только для этого им требуется очень-очень много времени. Нет ничего неизменного. Все вокруг меняется. В социальной сфере мы также не считаем свои законы ниспосланными свыше. Хотя время от времени что-то подобное и можно услышать, особенно когда вновь всплывает проблема абортов: Господь опять говорил с сенатором таким-то или с преподобным таким-то. Впрочем, и это уже не имеет смысла. Божьи законы больше не указ законам человеческим. Конгресс решает, какие цели можно считать достойными для данного социального порядка и какие институции будут обеспечивать их достижение. Так что я бы сказал, что в таком обществе, как наше, космологическая и социологическая функции мифологии больше проблемы не составляют.

Но первая и четвертая ее функции, тем не менее, продолжают играть значительную роль в нашей жизни, и именно о них мы с вами и поговорим. В настоящий момент мы уже далеко отошли от древних традиций. Первая функция, как мы помним, — это то самое чувство священного трепета. И, как я уже говорил, к ней существует три основных подхода. Четвертая функция ныне перешла в сферу педагогики. Назначение педагогических институтов состоит прежде всего в том, чтобы помочь ребенку достичь зрелости, а старику — освободиться от привязанностей к миру. Детство — это период зависимости и послушания. Ребенок зависит от своих родителей и нуждается в их советах, помощи и признании. Затем наступает время, когда индивидуум должен начать полагаться на себя и когда единственным для него авторитетом должен стать он сам. Здесь мы сталкиваемся с противоречием между тем отношением к данной проблеме, которое характерно для традиционных обществ, и тем, что бытует в современном западном мире. Согласно традиционным представлениям, взрослый человек, взявший на себя ответственность за свою жизнь, должен без малейшей критики принимать законы своего общества и служить живым их выражением. В нашем мире мы поощряем индивидуума развивать свои критические способности, дабы он мог самостоятельно выносить оценку себе и тому социальному порядку, в рамках которого существует. Что вовсе не означает, что этот порядок нужно непременно взорвать. Равно как не означает и того, что его нужно взорвать до того, как поймешь, что он собой представляет.