МУЗЕЕФИКАЦИЯ ПИССУАРА И ПИССУАРИЗАЦИЯ МУЗЕЯ

Борис Прайс

Лектор вышел к трибуне и сразу заговорил, быстро и гладко, на чистом русском языке, что для многих слушателей стало сюрпризом.

– Все вы прекрасно знаете, – начал он, – что в последние сто лет передовые художники раз за разом отвергали своих предшественников. Образно выражаясь, бросали их с парохода современности. Так было целый век: они бросали и бросали, бросали и бросали, а пароход все шел вперед. И тут можно предположить следующее: пароход современности устроен так, что движется вперед за счет этого процесса – за счет того, что с него кидают классиков. То есть отказ от прошлого – это не побочная, а самая главная функция актуального искусства, за счет которой вырабатывается энергия поступательного движения. Более того: если перестать их кидать, то корабль потонет.

– Иначе говоря, – продолжал Прайс, – совриску (современному искусству - прим. ред.) нельзя дать никакого определения, кроме следующего: непрерывное обновление за счет отрицания. Каждый художник стремится стать непохожим на предшественников и современников. И потому совриск нельзя осмыслить как единое целое в рамках одной закономерности.

– Так откуда же берется новое? – возвысил голос ученый. – Художники черпают его извне, из того, чем до них пренебрегали. Кредо авангарда можно сформулировать так: «Что не было искусством – будет искусством. Что было искусством – перестанет быть искусством». Только полемика! Только отрицание! Только борьба!

– Однако, оглянувшись назад, – продолжил Прайс, – мы видим, что все отрицания стоят друг друга. Поясню на примере. Предположим, вот это живой классик.

И он указал ракеткой на сидевшего на приставном стуле Костю Никодимова. Тот приосанился.

– А это, скажем, молодой хулиган, который скинет его с парохода современности.

И Прайс безошибочно ткнул в Саню Щипакина, усевшегося прямо на краю сцены, свесив ноги в зал. Щипакин гыгыкнул.

– А дальше наш хулиган тоже сделается классиком и тоже полетит вниз головой в набежавшую волну. А пароход идет, и рано или поздно всем становится пофиг – я правильно произношу это русское слово? – всем становится пофиг, кого сейчас опускают под воду, потому что ни один художник не лучше другого и вообще кидать – это нормально. Понимаете? Кидать – нормально. И в конце концов образуется большой-пребольшой Пофиг, который и есть главный секрет совриска. Понятно я изъясняюсь или нет?

– Да пофиг! – выкрикнул Щипакин.

По залу прокатилась волна здорового смеха. Прайс тоже улыбнулся, а потом извлек из спортивной сумки теннисный мячик и, легонько поддев его ракеткой, переправил Щипакину. Тот поймал, гордо показал всем и сунул в карман.

– А теперь представим себе другой пароход, – сказал философ, когда публика немного успокоилась. – Он идет вслед за первым, в его кильватере. Капитан и команда второго парохода видят, как с первого кидают людей. Тонущие приближаются с криками: «Помогите! Спасите! Мы – ваши культурные ценности!» И команда второго парохода подбирает упавших с первого. Более того. Так же как первый пароход не может идти вперед, если с него не сбрасывают классиков, так и второй не может двигаться, если его команда перестанет их подбирать. И первый пароход, как вы уже догадались, называется «Авангард», а второй – «Культурная память». Да, я забыл сказать, что плывут наши кораблики по реке Лете. А теперь вопрос. Отчего может потонуть первый?

– Оттого, что на нем никого не останется! – вскочил Костя Никодимов. – Некого будет кидать. И некому.

– Бинго! А второй?

– От перегрузки.

– А какой из них лучше?

– Пофиг! Пофиг! Пофиг! – раздалось со всех сторон.

Борис Прайс улыбнулся и один за другим разослал во все концы зала сразу десяток мячиков: самый важный урок был усвоен.

– А что останется, когда все корабли потонут? – спросил он, дождавшись тишины.

– Река!

– А еще?

– Берега.

– А главное-то?

Слушатели не знали.

– Да мы с вами останемся, – улыбнулся Прайс. – Те, кто на них смотрел. И тогда мы будем – кто?

– Кто?

– Художники. Тогда сама обычная, повседневная жизнь станет искусством. А ну кидайте мне мячи назад, двоечники.

Слушатели вернули всего два мяча: никому не хотелось расставаться с сувенирами.

– Итак, оба корабля в конце концов потонут. Но прежде на них произойдет еще одна важная вещь: депрофессионализация команды. Если движение вперед зависит только от скидывания людей в воду, то зачем экипажу знать, скажем, устройство корабля или уметь прокладывать курс? Незачем. То же и на втором пароходе. Кто круто кидает или ловко подбирает, тот и есть настоящий моряк. Поэтому современный художник не должен уметь… что делать?

– Рисовать! – выкрикнул Никодимов.

– Да! В частности, рисовать. А если посмотреть шире – он вообще ничего не должен уметь. Квинтэссенция актуального художника – это хулиган или паразит. Я говорю, мячи-то отдайте!

На сцену полетела еще пара мячей.

– Однако вернемся к нашему Великому Пофигу. Усвоив главный закон, легко понять и все частности. Вот, например, название моей лекции. Рассмотрим знаменитый писсуар Дюшана, внесенный им в пространство музея с надписью «фонтан». Что это было? Произведение искусства? Да. Просто вещь? Тоже да. Если на писсуаре в музее прочтешь надпись «фонтан», не верь глазам своим. Почти сто лет назад Дюшан отменил фикцию. Фикция стала неинтересна. А интересно – что? Только вещи и события, то есть реди-мейд и перформанс. И реди-мейдом занимается – кто?

– Паразит!

– А перформансом?

– Хулиган!

– Молодцы какие, – похвалил слушателей британский ученый. – Хотя мячи и зажимаете. Однако музеефикация писсуара – это только половина дела. За этим жестом неизбежно последует другой. И я вижу по лицам, что вы уже догадались, какой именно. Ну-ка скажите, что должен сделать художник, чтобы завершить процесс, начатый Дюшаном?

– Нассать! Нассать! Нассать! – радостно, на многие голоса закричали со всех сторон.

– Умницы! – улыбнулся Прайс. – Причем, заметьте, нассать там же, в музее. Что и завершит вторую часть процесса – писсуаризацию музея. А если я вас спрошу: какая из частей лучше?

– Пофиг! Пофиг! Пофиг! – понеслось со всех сторон.

Прайс вытряхнул всю свою сумку и принялся раскидывать мячи по залу руками и ногами. Часть студентов выскочила на сцену, чтобы помочь профессору.

– Теперь смотрите дальше, – сказал Прайс, отдышавшись. – Как говорят математики, давайте проверим нашу функцию на экстремумы. Чем менее ценной является вещь в повседневности, тем ценнее она станет, когда какой-нибудь мудак – я правильно произношу это русское слово? – когда какой-нибудь мудак внесет ее в пространство музея. И значит, самой ценной вещью в музее является – что? Самая бесценная вещь – это что?

– Говно! – выкрикнули сразу несколько студентов.

Костя Никодимов уже явно не был первым учеником.

– Именно! – подхватил Прайс. Глаза его засверкали, голос воспарил ввысь и приобрел яростный накал. – Воистину так! Говно прекрасно, оно завораживает, в нем есть блеск, харизма и привлекательность вечно нового. А все потому, что оно представляет бесконечный мир жизни, лежащей за пределами эстетического. В нем скрыто и возвышенное несходство с искусством, и аура бренности – указание на судьбу всего сущего. Вот оно-то и есть конечный смысл понятия «Великий пофиг». Лекция окончена.

Вдруг стало тихо: в зале как будто открыли окно и оттуда повеяло адским холодом.

Андрей Степанов, «Бес искусства»