Рустикализация русскости

Национальное самосознание в немалой степени определяется теми автостереотипами, которые распространены в народе. Они составляют этнический самообраз, модель родной культуры, которая является не только наследием творчества предыдущих поколений, но и результатом проводимой властями культурной политики. Огромное значение для русского самосознания имеют актуальные до сих пор последствия советской культурной политики. Коммунистическая идеология предполагала создание нового общества, поэтому работа в области культуры была важнейшей сферой государственной деятельности. За ХХ век Россия претерпела радикальные социальные трансформации, и их культурный аспект во многом сформировал нашу современную идентичность.

Идеологической основой советской национальной политики было достижение равенства народов. На этом была основана сформулированная Лениным идея «сдерживания старшего брата», ставшая одной из важнейших доктрин внутренней политики СССР, в т. ч. предопределившая и само устройство Союза. Русский народ как самый большой и наиболее развитый должен был быть поставлен в ущемленное положение по сравнению с другими народами СССР, а «национализм большой нации» как опасный противопоставлялся «национализму малых наций», имеющему прогрессивное значение. Русские были лишены своей национальной республики и партийной организации, своих национальных органов самоуправления. Однако политика в сфере культуры по обеспечению равенства народов касалась не только организационных, но и содержательных сторон ее развития.

Советский Союз был гигантским нациотворческим образованием. Задача «создания новых социалистических наций» ставилась официально, и под нее создавалась мощная инфраструктура. При этом власти решали очень сложную задачу, ведь почти все нерусское население страны находилось на донациональном уровне развития: у этих народов не было своей развитой городской культуры, утвердившихся норм литературного языка, а нередко не было и письменности. Социалистические нации нужно было создавать из народов, не получивших необходимый опыт исторического и культурного развития. Стояла задача ускоренной модернизации.

Само по себе создание наций из преимущественно сельских этнических масс не являлось оригинальным изобретением советской власти. По всей Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европе еще в 19 веке начался процесс догоняющего развития народов, прежде не имевших своей городской культуры либо утерявших ее вследствие иностранного владычества. Падение Австро-Венгерской и Османской империй в результате ПМВ этот процесс заметно подстегнуло: перед властями образовавшихся на их месте национальных государств стояли примерно те же задачи, что и перед коммунистической Москвой. Народам, не имеющим своей развитой городской культуры, системы национального образования, печати и т. д., да и того культурного слоя, который мог все это создавать, предлагалось в очень короткий промежуток времени догнать в своем развитии крупные европейские нации.

Это сформировало особый феномен рустикального национализма, т.е. создания наций на основе модернизированной сельской культурной традиции. Он предполагает этап активной сознательной работы интеллигенции и государственного слоя по догоняющему развитию, созданию литературных языков, национальных историй, новых традиций городской жизни, системы образования и т.д. Ясно, что полного замещения опыта городской жизни произойти не может, и деревенский характер культуры сохраняется, пусть и в модернизированном виде.

Для создателей советских «новых социалистических наций» основной проблемой было влияние очень развитой русской культуры, которая господствовала в городской среде почти на всей территории Союза. Она не должна была задавить ростки местных национальных культур, которые вряд ли могли открыто конкурировать с нею. Необходимо было создавать для них привилегированные условия, а русскую культуру сознательно ограничивать. Проблема «равенства прав народов» была отодвинута задачей утверждения «равенства возможностей» для представителей разных народов, а для этого оказалось необходимым создание системы правового неравенства.

Примечательно, что эта же логика «позитивной дискриминации большинства» несколько позднее утвердилась и на Западе, став основой появившейся в конце 1960-х – начале 1970-х гг теории мультикультурализма. Советский опыт управления культурой оказался во многом предтечей практик создания мультикультурального общества на Западе. Правда, там этот принцип был распространен не только на национальный вопрос, но и на другие варанты деления общества, став основой новой системы «господства меньшинств».

Цели уравнивания в возможностях носителей различных культур в СССР служила не только политика по ущемлению прав русского большинства, но и политика рустикализации русской культуры – сближения ее таким образом с культурой других народов Союза. Задачей советской власти было «опустить» статус русской культуры на один уровень с культурой других народов СССР, т.е. сделать ее тоже «сельской». Речь шла о формировании особого образного ряда национальной культуры, о признанном допустимом национальном маркировании тех или иных культурных событий. Рустикализация сферы публичной презентации «русскости» предполагала сведение образного строя русской национальной культуры к ее сельским образцам. Это же означало ее «демократизацию» и было очень органично для социалистического общества.

Пролетарская культура, которую конструировали и культивировали в СССР, была по вполне естественным причинам близка именно к деревенской традиции, ведь пролетариат, особенно в России (где к тому времени еще не сложилось многопоколенной пролетарской субкультуры), состоял в основном из выходцев из села. Культура аристократии была ему принципиально чужда, а вот буржуазная мещанская культура могла быть более близкой, ведь пролетариат, как преимущественно городской слой, осваивал нормы городской жизни именно через восприятие мещанской (мелкобуржуазной) традиции. однако эта традиция для коммунистов была идеологически чужда и воспринималась как опасность. Так, пролетарская культура в раннем СССР создавалась именно как полукрестьянская, как культура «деревни, пришедшей в город». Этому идеально соответствовали технологии рустикального национализма как «подлинно народного».

Кроме того, это направление в культурной политике находило глубокие корни не только в советской идеологии, но и в самой русской культуре. Советская рустикализация основана на особом, специфически русском понятии «народа», «народности».

В отличие от, например, польской культуры, в нашей традиции слово «народ» имеет значение не «политического слоя», а, наоборот, «простонародья». Уже народническое движение 19в основывало свою идеологию на понимании народа как сельских масс, исключая из него «образованый класс». Советское усвоение этого понятия связано с тем, что оно позволяло коммунистам опираться на «народ» именно как на «простонародье», то есть соответствовало их модели народа как «народ минус аристократия и буржуазия». Эта особенность русской культуры позволила сделать практики ее рустикализации довольно мягкими, в целом понятными и даже близкими образованной части общества. И даже своеобразная идеологическая реабилитация Пушкина в 1937 (к 100-летию смерти) не нарушила общее направление культурной политики, лишь сделав ее более сбалансированной.
Высокой русской культуре при этом была уготована своеобразная участь интернационализации - «достояния всех народов СССР». Те же памятники Пушкину ставили везде, по всей многонациональной стране, независимо даже от того, переведены ли основные его произведения на местный язык. Можно сказать, что в советских понятиях это было скорее повышение ее статуса, однако был и обратный эффект – символическая денационализация. Не высокая русская культура была признана выразителем русскости, а село.
Впрочем, опять же надо оговориться, что этот взгляд имел основания и в самой высокой русской культуре, деятели которой в предыдущем столетии также осознавали ее как результат иностранных влияний, как неподлинно народную, и шли за настоящей народностью в деревню. Однако если им это было нужно для возвращения народного духа в высокую культуру, то у Советов такой цели не было.

На деле рустикализация стала удобным способом отчуждения от русской культуры интернациональной элиты СССР. Навязанное в 1920-1930-е гг биологизаторское понятие «национальности» утверждало идентитарную мозаичность советской элиты, закрепляя широкое распространение нерусского самосознания. Однако следует все же признать, что высокая русская культура абсолютно господствовала в этом слое, и республиканские культурные элиты становились его частью через освоение ее наследия и самого русского языка.

Примечателен процесс конструирования в СССР «русской деревенской культуры». Он фактически идентичен обратным процессам у прочих народов, для которых создавалась новая городская культура. Он не был основан на «хождении в народ» по типу интеллигентского увлечения середины 19в. Эпоха модерна предполагала свои пути оформления «деревенского» в культуре. Советская рустикализация была основана на модерном конструировании русского «народного стиля», на ярмарочной «скоморошеской» фольклоризации, то есть она исходила не столько из изучения реального многовекового наследия деревенской культуры, сколько из ее нового игрового конструирования. Ей предшествовал довольно продолжительный этап работы дореволюционных культурных деятелей по созданию «русского стиля».

В результате за годы советской власти фактически произошла подмена живых традиций народной культуры ее сфабрикованным вариантом.
Основные атрибуты «народной культуры» (балалайки, матрёшки и т.д.) изобретены в эпоху модерна, в конце 19 – начале 20 века, и нередко имеют спорное происхождение. «Русские народные песни», которые стали петь в советское время, написаны в основном советскими композиторами, нередко совсем не русскими по происхождению, и почти полностью вытеснили старинные. Произошла столь же спорная «национализация» народного костюма. Например, рубашки с вырезом по центру были объявлены украинскими, а косоворотки – русскими, хотя это разделение не имеет под собой достаточных оснований. Во многих великорусских областях были распространены те же вышиванки. И то же можно сказать про деревенскую одежду любых других славянских народов. И в традиции финно-угорских народов, от которых, по одной из версий, были восприняты косоворотки, широко распространены рубахи с прямым вырезом. Но необходимо было провести «национальную демаркацию» атрибутов деревенской культуры, тем самым одновременно разделить «советские нации» и уравнять их, поставить рядом. Главное, чтобы русский национальный костюм должен был быть обязательно деревенским, простым. Городская и аристократическая русская культура полностью лишилась своего национального статуса.

При этом советский конструкт «русской народной культуры» очень сильно изменил облик культуры русской деревни, ее стереотипный вариант стал преимущественно увеселительным, а эстетически – лубочным. Несомненно, были высокие образцы глубокой культурной работы по воспроизведению деревенских традиций, но после стандартного концерта ансамблей «русской песни и пляски» трудно было понять, почему Пушкин жаловался на унылость русских песен. Русский народ в советском стереотипе оказался вечно веселым и разудалым, а центральное место в его песенной культуре заняли частушки.

Рустикализация проводилась даже на уровне словоупотребления – в сфере социальной лексики. Например, если деревенское слово «баба» так и не смогло полностью вытеснить слово «женщина», то слово «мужик» стало приоритетным, почти убрав из разговорного языка слово «мужчина». А понятия старой культурной среды вроде «барышня», «сударь» и пр. полностью устарели. И если слово «господин» как обращение было отменено по идеологическим мотивам, то в остальном мы видим именно отрицание аристократических обозначений социальных ролей. Интересно сравнить это с развитием польской культуры под властью коммунистов: там, наоборот, прежде употребляемое лишь в шляхетской среде обращение «пан/пани» быстро распространилось по всему обществу, став уже к 70-м гг языковой нормой. То же касается и любых других понятий аристократической традиции – за вторую половину ХХ в они не только не устарели, но и вошли в употребление даже у селян.

Рустикальный образ русской культуры был выгоден еще и тем, что, отсылая к сельской традиции, не был выраженно христианским, а скорее дохристианским, тем самым помогая советским русским избавиться от ассоциации своей культуры с православием. Более того, фольклоризованная русская идентичность ликвидировала общий пласт старорусской культуры, сузив ее до среднерусских деревенских традиций и тем самым поставив рядом с конструируемыми на сельской же основе украинской и белорусской национальными культурами, разорвав их, что называется, по-живому.

Рустикализация «русского образа» в советской культуре шла параллельно с, казалось бы, обратным процессом уничтожения русской деревни. Если в начале ХХ в русская деревня жила примерно так же, как и тысячу лет назад, сохраняя огромное наследие народной культуры, то к концу столетия носителей этой традиции не осталось даже среди старшего поколения. Полное уничтожение собственно деревенской культуры на самом деле не противоречило фольклоризации русскости в городах, потому что сфабрикованная советской вариацией модерна «русская народная культура» могла утвердиться в своем статусе только за счет уничтожения реальной культуры села, придя ей на смену. Эти своего рода городские фантазии на тему жизни простого русского народа не должны были подвергаться испытанию встречи с реальной традицией. Примечательно, что даже деятельность писателей-деревенщиков, старавшихся привлечь внимание общества к гибели русской деревни, на деле лишь помогала утверждению деревенского облика русской культуры. На фоне уничтожения традиционной деревни это вылилось в переключение символического ряда на прочие низы общества – на спивающихся жителей опустевших сел и опустившихся пролетариев. Исконно русское всё более стало ассоциироваться уже не с деревней, а с люмпенами, с мужиком-пьяницей, за которым вообще нет никакой культуры, кроме водки, матерщины и шапки-ушанки. То есть с тем, что в современном «русофобском» дискурсе обозначается словом «ватник».

Русский национализм всегда осознавался как важнейшая опасность для коммунистической власти. Так относился к нему Ленин, называя его «великорусским шовинизмом», так же к нему относились власти и к концу советской эпохи. И рустикализация стала важнейшим способом обезопасить от него систему. Интернациональный советский патриотизм осознавался как прогрессивный, а русский национализм и любая актуализация русской национальной темы – как ретроградство, которое не может претендовать на главенствующее положение.

В наши дни наследие советской культурной политики в русском вопросе имеет фатальные последствия. Псевдодеревенский самообраз, лежащий в основе современной русской идентичности, наравне с полной гибелью аутентичной сельской культуры делает русскую идентичность пустой и непривлекательной. Это способствует денационализации культурного сознания, распространению в обществе склонности отвергать вообще какое-либо самоопределение. Сейчас можно сказать, что у русских господствует негативная идентичность, состоящая из чуждых реальной русской культуре автостереотипов. Современная русская девушка, представляя себя в 19 веке, видит себя на балу, а не в хлеву. И она права, независимо от истории ее предков, так как она наследует культуре именно того общества, которое устраивало балы, говорит примерно на том языке, который оно выработало.

Несовпадение «банального» образа русской культуры с самообразом русского человека, с его представлением о собственной культуре неизбежно приводит по меньшей мере к сомнению в собственной русскости, а то и к ее отрицанию. Все это во многом определяет и отношение к родной земле, напрямую влияя на политические настроения в обществе.

Определение наследию высокой русской культуры интернационального статуса (общего достояния, что, как известно, в СССР означало также и ничейное) обернулось и потерей идентитарной функции русского языка. Нормированный язык – всегда результат культурной деятельности высших слоев общества, писателей и ученых, создающих литературную норму. Он может опираться в своих истоках н народные говоры, но сам по себе является продуктом высокой культуры. «Русский язык – это прежде всего Пушкин», как писал Л. Толстой. И сведение русской идентичности к простонародью отрывало от нее русский язык. ...

Русская литературная норма как наследие высокой русской культуры подверглась денационализации. Язык не перестал называться русским, но стал «всемирным достоянием», на которое русские имеют не больше права, чем иные.

Русский оказался языком, оторванным от национальности, всеобщим, никак не определяющим его носителя. Уже в постсоветское время мы видим результат долгих лет навязывания обществу таких понятий. На русском стало нормальным проговаривать и радикально русофобские заявления, не усматривая в этом никакого противоречия, ведь русские в наше время – это не те, кто говорит по-русски, а те, у кого просто нет никакой другой идентичности. Русский – «язык межнационального общения», и в этой логике русские на него имеют столько же прав, как и любые другие. Даже скорее меньше, что следует из настойчивых попыток заставить русских говорить в соответствии с нормами, утверждаемыми другими народами (например, не на Украине, а в Украине).

…Русские, благодаря советской культурной политике, потеряли публичное право на свой язык, а вместе с ним и право на культуру, созданную на этом языке. Эта система оказалась закреплена и в постсоветское время, причем как в господствующем дискурсе русскости, так и в законах. В РФ де-юре нет русского народа, зато есть официальный и обязательный русский язык. РФ не признает себя русским государством, зато признает русский язык языком всех своих граждан независимо от их этнонациональной идентичности…

О. Неменский. Опубликовано в журнале "Вопросы национализма", №19. Сокращения и редактура Острога.