Юрий Афанасьев о России

Ю. Афанасьев — один из лидеров перестройки и основателей Межрегиональной депутатской группы, бывший народный депутат РСФСР. Он — автор знаменитого выражения той поры «агрессивно-послушное большинство», употребленного им в отношении части депутатов 1-го Съезда народных депутатов СССР в 1989 году. В 1993 году он покидает политику и уходит в академическую деятельность (он – ректор РГГУ в 1991-2003 годах, доктор исторических наук).

- Разговор о «перестройке», как и обо всем вообще происходившем в тогдашней реальности, в категориях и понятиях политики и политического, в категориях права, нравственности заведомо не имеет смысла.

Мы пребывали тогда в стране и обществе с дополитической еще, с догосударственной даже культурой. Строго говоря, Россия (СССР) тех времен в плане общего культурогенеза представляла собой не то чтобы докапиталистический, но не вполне даже и дофеодальный еще тип культуры. Это было нечто вроде патримониально-вотчинного периода. Нечто вроде начала перехода от родоплеменного к ранне- или скорее к псевдогосударственному еще состоянию. В плане общекультурного развития в России (СССР) времен перестройки продолжалась, образно говоря, эпоха Андрея Боголюбского, то есть отечественный ХII век.

А содержательное определение второй причины таково: вся современная Россия во всей своей феноменологической целостности и социокультурной системности, вместе со всей нашей историей, включая и протоисторию, есть ложь, миф, фальсификация, призрак, фантом. Нет ни одного существенного факта, события, явления, процесса в прошлом России и в ее настоящем, которые не были бы фальсифицированы или не представляли бы собой миф.

Пример можно какой-нибудь?

Разумеется. Например, Киевская Русь со всей ее историей. Написано по этой теме много книг, учебников и монографий, полно толстенных изданий, тысячи диссертаций. Писали их не кто-нибудь, а выдающиеся наши академики — русские и советские. Проблема, однако, в том, что Киевской Руси как эмпирической реальности никогда в истории не существовало. Даже у Нестора в его «Повести временных лет» ни о какой Киевской Руси не упоминается. Само словосочетание «Киевская Русь» впервые появилось только в ХIХ веке. Однако писали, говорили, обсуждали и воспринимали происходившее в тех приднепровских краях так, словно это все происходило в Киевской Руси, именно как в исторической реальности.

Когда в самое последнее время из-за сугубо конъюнктурных соображений (в связи с аннексией Крыма и агрессией России против Украины) стали недопустимыми украинские слова в названии нашей «русской колыбели», в нашей «национальной духовной купели», «Киевскую Русь» наши власти предержащие вычеркнули из употребления и заменили на «Древнерусское государство» — также никогда не существовавшее в исторической реальности. Так одна историческая ложь тянет за собою другую, одна фальшивка накладывается на ранее существовавшую. Чтобы придуманное «Древнерусское государство» кто-то населял, придумали и исконно нашего прародителя — «древнерусского человека». Его опять-таки в реальной исторической действительности никогда не было, но, судя по официальной государственной историографии, он каким-то странным образом однажды вдруг разом снялся всем наличным составом из своих днепровских просторов и расселился на всем необъятном евразийском пространстве от Днепра и Дуная до Сахалина, Чукотки и Аляски и от Ледовитого океана до Памира. Вот такие чудеса.

Но и эта ложь про наши днепровские истоки, наши исторические начала начал — как отклик властей на «сакральный зов почвы и крови» — не есть самоценная, самодостаточная, не есть самая большая и всеохватывающая ложь в отечественной истории. Ту неослабевающую, прямо-таки магическую, двухтысячелетнюю упертость русской власти (досоветской, советской и постсоветской) в отстаивании лживой, насквозь мифологизированной версии о Киевской Руси как нашей духовной купели и начале начал национально-государственной русскости можно объяснить только одним: русская власть держится всеми способами за очевидную и давно уже раскрытую ложь о наших началах, за идола наших истоков, чтобы скрыть, упрятать подальше с глаз долой самую большую, можно даже сказать нашу Великую русскую ложь. На самом деле Россия (как государство, как тип и модель власти, как цивилизационная определенность) представляет собой прямое, непосредственное и сущностное продолжение монгольской Орды, продолжение улуса Джучи — он же Белая, он же Золотая Орда, он же страна Московия.

Отсюда, в частности, весь ворох напластований из лжи, мифов, призраков о Куликовской битве как начале освобождения Руси от придуманного Н.М. Карамзиным татаро-монгольского ига, о самом «иге» и о Сергии Радонежском, благословившем якобы Дмитрия Донского на «священную битву» за освобождение Руси, о «богоносцах» Ослябе и Пересвете, о супостатах Мамае и Тохтамыше. Сплошная ложь, миф.

То же можно сказать о любом значительном событии, явлении, процессе в нашей истории: о революции, о Великой Победе, о «вставании с колен» с Путиным, о «Русском мире». В конце концов, и сама перестройка — предмет нашей беседы — такая же ложь, миф и призрак: ничто из бывшего нашей российской сущностью ни во что не перестроилось. Это и есть вторая причина, почему трудно говорить о перестройке и о том, что из нее получилось. Из нее получилось только еще одна, очередная ложь.

Но ведь попытка перестройки была, вы ведь сами в этом всем участвовали?

Такой вопрос подвигает меня к еще одной сложной — сложнейшей даже, я бы сказал — проблеме нашего бытия. Замечательный писатель Светлана Алексиевич сказала, что во времена перестройки мы были «преступно романтичны». «Преступно» — все-таки, по-моему, перебор. Преступность обычно предполагает умысел, а его не было. Я бы сказал — «беспечно романтичными», обязательно добавив: и «инфантильно бездумными». Про себя самого я сказал, что был сталинским стипендиатом на истфаке МГУ. Иными словами, я уже тогда был в числе немногих, кто наилучшим образом воспринимал и воспроизводил ложь. Все мы, участники перестройки, кроме прочего, не умели думать — это было наше главное отличительное свойство.

Мы были неспособны адекватно воспринимать то, что происходило прямо на наших глазах и даже с нашим участием. Но таково было тогда свойство не только непосредственных участников перестройки, а свойство всего советского социума. Это был всеобъемлющий сон общественного разума — патология, пандемическая болезнь, которая проходит лишь с кончиной самого пациента. Советский социум был к 1985 году, по существу, расчеловечен и раскультурен до такой степени, что он был уже не в состоянии не только к самоорганизации, к саморазвитию, но даже к самоидентификации.

Как правило, слова о «расчеловечении российского (советского) социума» воспринимают как броскую фигуру речи, звонкую метафору, коробящую «здравомысленный» слух чрезмерной экстравагантностью. То есть воспринимают в лучшем случае с высокомерной снисходительностью. Почти никто не хочет или не может увидеть и услышать, воспринять эти слова как самую что ни на есть, буквально именно таковую эмпирическую реальность, как горчайшую трагедию и социально-психологическую определенность всего, что произошло в России (СССР) с 1917 года по настоящее время. Неспособность и нежелание увидеть и понять, как, когда и почему подобное произошло, будут удерживать Россию в состоянии человекомассы, состоящей из человекоподобных живых трупов и мертвых душ.

И во время перестройки социум был неспособен адекватно, критически, рационально осмысливать и оценивать себя самого как сообщество, как государство. Поэтому главное, что характеризует период с 1985 по 1991 год, — межеумочность, неопределенность происходящего. Несуразица — самое главное, что происходило под названием «перестройка». Что из этого могло произойти? В лучшем случае такая же несуразица, в нашем же конкретном случае — еще более коварная и жестокая в смысле античеловечности разновидность сталинизма.

Есть популярное мнение, что СССР мог пойти по пути Китая, если бы перестройка не касалась политической надстройки, а реформировалась бы только экономика страны. А есть конспирологические версии, что перестройка — это был заговор КГБ или даже ЦРУ, которое якобы работало с Яковлевым...

Вы извините, но в этом «популярном мнении» закамуфлирован дважды некорректный вопрос. Конспирологическую версию я вообще отбрасываю как недостойную внимания. Во-первых, в таком мнении прочитывается заведомо позитивная коннотация: диктатура и деспотизм в политике в сочетании с дозволенной, условной свободой в экономике — безусловное «хорошо». Но ведь происходящему в Китае всего несколько лет. Что там произойдет из подобного скрещивания зебры с черепахой через сто лет? Мы сто лет тому назад начинали вроде бы тоже с хорошего: «Кто был ничем, тот станет всем». И что из такого «хорошего» получилось?

Во-вторых, совершенно недопустимо смотреть и оценивать происходящее в России и в Китае, сопоставляя их по аналогии. Это две не просто разные, но, скорее даже, противоположные цивилизации. Китай — многотысячелетняя культура, основанная на космической, органической и системной целостности, где человек, небо, земля, боги и властители уравновешиваются как элементы энергией, смыслами и ценностями этой системы. Россия — химерически-кентаврическое, изначально противоестественное и нежизнеспособное образование, составленное исключительно насилием из азиатской конно-степной кочевой системности и из земледельческой оседлости с христианско-персоналистской ментальностью. Нет ни малейшего основания сопоставлять наши страны по аналогии.

Что же касается эмпирической реальности в пределах Советского Союза времен перестройки, то теперь, задним числом и задним умом, спустя четверть века, можно вполне конкретно сказать об этой реальности как о некоей содержательной определенности. Тогда эту эмпирическую реальность большинство из нас (я в том числе) не могли, повторю, были неспособны даже адекватно увидеть, критически, рационально понять. А теперь, с учетом пережитого лично исторического советского опыта и на основании исследованного массива зарубежной и отечественной научной литературы, — упомяну, прежде всего, труды А. Пелипенко, в частности работу «Судьба русской матрицы», и его же работу в соавторстве с Е.Г. Яковенко «Система культуры и российская специфика».

Наша реальность представляла собой сталинизм. Причем сталинизм не как отвлеченное схоластическое понятие или абстрактный знак из прошлого, — но сталинизм со всеми его конкретными социокультурными основными составляющими: а) как способ жизнеустройства всего общества и государства; б) как система властвования в данном способе жизнеустройства и, самое главное, в) как ментальный фундамент и становой хребет этого жизнеустройства и системы властвования. А конкретное содержание ментального основания российского жизнеустройства — русский традиционализм во всем его разнообразии и во всех его способах проявления, главный и основной из которых — имперская идея господства, или, иначе говоря, идеократический имперский проект установления должного мирового порядка в форме безраздельного господства России везде, где только возможно. В идеале — во всем мире.

Что касается русского традиционализма как ментального основания жизнеустройства и системы властвования, важно подчеркнуть: он формировался в веках, даже в тысячелетиях, и представляет собой всю совокупность мировидения людей, мировосприятия ими разных эпох, их привычки, предрассудки, мифы и заблуждения, способы жизни. Я убежден, что русский традиционализм как ментальный фундамент нашего жизнеустройства существует в основных своих составляющих и сегодня.

Хорошо, вы поняли, что СССР существовал на лжи, но вы также понимали, что этими мифами жили миллионы людей. Получается, что вы действовали как разрушитель, про вас пишут, что вы били в самые болезненные точки Советского Союза, да и Горбачева тоже по ним же. Выходит, вы понимали, на чем держится страна и что если это разрушить, то будут руины, ничего не останется.

Один из пасквилей на меня, напечатанный в 1991 году, назывался «Профессия — оппозиционер». Тем не менее очень хорошо, что вы его все-таки задаете мне. Он как бы приглашает заглянуть в смысл проблемы, которую умел увидеть и видел так, как, пожалуй, никто — единственный в нашей культуре, — великий Гоголь. Заглянуть в бездонные глубины русской архаики.

Совсем кратко ответить на этот вопрос не получится. Попытки одним махом изгнать из голов традиционалистов (а они у нас всегда в большинстве) одних плохих тараканов с надеждой на все лучшее всегда заканчиваются одинаково: освободившееся место плохих тут же занимают еще худшие и, как правило, более развращенные, кровожадные и коварные. Наш советский опыт — просто хрестоматийная классика в этом смысле. Дважды за минувшее столетие, в 1917 и 1991 годах, мы вполне добровольно, ничуть не сопротивляясь, и даже, наоборот, в состоянии абсолютной симфонии власти и населения погружались, казалось бы, в самые глубокие бездны архаичного русского зверства, взаимной ненависти и бесчеловечной жестокости. В итоге — десятки миллионов умерщвленных и еще много больше того оставшихся в живых с навсегда искалеченными душами.

Вроде бы, действительно, дальше некуда. Так ведь нет же, на то мы и русские. С 2014 года мы почувствовали еще большие глубины нашей архаики и, погружаясь в них, потащили за собой теперь уже все человечество к прямой угрозе ядерного уничтожения.

А началось все с того, что в результате революции 1917 года (на самом деле революция не прекращалась, а развивалась по нарастающей с самых первых годов ХХ века и была самой что ни на есть широкой, народной) у власти в России оказался в роли победителя в образном и в буквальном смысле слова настоящий пещерный человек. Он же — дикий, забитый, безграмотный русский крепостной крестьянин, он же — воплощение и олицетворение самой глубинной архаики всех разновидностей русского традиционализма, он же — «униженный и оскорбленный» человек из подполья Достоевского.

То обстоятельство, что наш пещерный человек со временем стал называться большевиком, нисколько не должно никого смущать или сбивать с темы «Архаика русского традиционализма». Неслучайно Николай Бердяев — не только очень умный, но и весьма чувствительный религиозный философ — написал специально на эту тему большую работу «Русские корни большевизма», а в другой своей работе (уже непосредственно о революции 17-го года) «Духи русской революции», сравнивая Достоевского и Гоголя, заметил: уровень художественности творчества Гоголя выше, потому что он глубже видел разнообразие русской архаики. Я читаю эти бердяевские тексты так, что если «бесы» Достоевского — его современники, они же герои и участники «Восстания масс» конца ХIХ века, они же будущие герои и участники революции 17-го, то герои романов Гоголя: «мертвые души», «живые трупы» Чичиков, Хлестаков, Ноздрев, — это будущие участники той же революции 17-го, они же персонажи времен неолитической еще революции.

Происходившее у нас с 1917 по 1941 год под названием «Построение социализма в одной отдельно взятой стране» на самом деле было подготовкой реализации того самого Красного проекта. Мы создавали путем скачка из второго сразу на четвертый технологический уровень производства современной военной техники и оружия, необходимых для столь планетарной задачи, как уничтожение капитализма, — производства, особо подчеркну, за счет (а если потребуется, то и ценой) всех российских (советских) народов.

У власти в СССР оказались тогда поднятые на мощной волне русского ресентимента из больших глубин нашего традиционализма архаичные дикие пещерные люди. Точнее сказать, не люди даже, а по их психоэтическому складу преступные, карьеристски озабоченные индивиды, агрессивные, хищные, как волк на псарне, алчные эгоисты-убийцы. А по фактическому, эмпирически-бытийному, интеллектуально-психическому состоянию — существа, не дожившие еще до грани, за которой у человека появляется способность различать добро и зло. Такие индивиды (надо особо подчеркнуть) очень даже могут, как показывает весь наш исторический опыт, походить на вполне современных людей и ходить по улицам городов «в очках и при шляпах».

Они, эти человекообразные индивиды, стали подтягивать и подминать под себя жизнь в подвластной стране, подминать ее под свойственное им мировидение и мироощущение. Они начали по зову присущих им животных инстинктов (вместо рассуждающего разума и морали) ликвидировать все имевшиеся в стране различия: классовые, социальные, этнические, конфессиональные, профессиональные. И им, надо с горечью признать, это удалось. Они создали тотально, абсолютно властезависимый — как наркозависимый — советский социум.

Сталин со своими баскаками и опричниками во имя уничтожения «капиталистического» человечества (опять-таки, в силу свойственной им инверсионной логики разрешения жизненных противоречий, то есть исключительно путем уничтожения противостоящего полюса) примерно за 25 лет заменили народы и народности СССР. Уничтожили не только как социальные категории, но десятками миллионов физически: крестьянство, казачество, рабочий класс, частных торговцев, ремесленников, интеллигенцию.

А вместо уничтоженного социально-классового, этно-религиозного и прочего человеческого разнообразия наши властные пещерные люди создали по образу и подобию свойственного им мировидения и мироощущения новый единый расчеловеченный советский народ. В строгом социально-психологическом смысле это был, разумеется, никакой не народ, а человекомасса из атомизированных, злобных, агрессивно ненавидящих и всегда готовых уничтожить друг друга индивидов. В то же время, эта человекомасса видела происходящее, думала о нем и даже чувствовала, вернее, оставалась бесчувственной к любому «другому», особенно, если у другого горе или ему очень больно. Словом, смотрела на происходящее — и на боль и страдание другого — безразлично, равнодушно-безжалостно или с неизбывной ненавистью.

И еще одно всех объединяющее свойство жутковатой российско-советской человекомассы: ее готовность — все как один! — служить, даже «беззаветно служить» делу империи, идеалам партии и милитаристской державной устремленности. Такое единодушие толпы стало почти врожденным чувством россиян на основе и в ходе выработанной у них в столетиях виктимности — адаптации к постоянно нарастающему во времени насилию. А наша жертвенность, в свою очередь, стала ключевым инструментом имперских манипуляций российско-советской власти по отношению к той же человекомассе и основой идеологии мироотреченности и самопожертвования для последней…

Через ГУЛаг как машинерию смерти прошло не одно даже, а минимум два поколения всего советского социума. На пике сталинизма уже было невозможно различить, кому было хуже, больнее и круче, когда растворяли его душу и превращали его в зверя. Когда он был по ту или по эту сторону колючей проволоки. Когда роли палача и жертвы менялись в одном и том же человеке иногда даже не раз.

Даже после войны и великой Победы, которая горше всех прежних самых сокрушительных в мире военных поражений, когда из-за невероятных физических и нравственных перенапряжений предвоенных и военных лет хребет России-СССР — то есть ментальный остов, идеократический проект мирового господства — не выдержал, оказался перешиблен и в коммунизм никто уже не верил, наши властители и в таком инвалидском состоянии каким-то чудом протащили страну до Карибского кризиса. И вот в таком расхристанном виде — Россия без царя в голове и без станового стержня в теле, не способная ни видеть, ни соображать, ни даже стоять на ногах — мы достигли перестройки. А вы меня пытаете, что же из этой перестройки в итоге получилось.

Получилось только то, что и могло получиться: 1991 год. Распад, развал, крушение СССР, второй сверхдержавы современного мира.

Но даже и здесь не так все просто и не так все однозначно. Геополитическая катастрофа заключается совсем не в том, что Советский Союз распался, а в том, что он, даже распавшись, сохранился в своей непорочной цивилизационной девственности — сохранился самовластной, агрессивной, имперской Россией. Но теперь уже не сверхдержавой, а в виде синдрома былого величия.

Оказавшийся из-за и в ходе распада СССР у власти в России Ельцин и пришедшие с ним во власть высоколобые Гайдар, Чубайс, Бурбулис, Авен, Кох, Нечаев, Шохин, Ясин и иже с ними, на мой взгляд, — люди, по психотипу и общему уровню — прямое порождение российского заторможенного насилием культурогенеза: персонажи из дополитической, доправовой, манихейского еще типа и уровня культуры. Свойственный индивидам подобного психотипа и уровня культуры нерассуждающий разум никак не в состоянии, хоть ты лопни, понять: без свободы, без права, собственности и личности, то есть без системной, органической совокупности именно всех вместе взятых названных институтов и ценностей западноевропейской цивилизации не может быть в принципе никакого рынка, никакой рыночной экономики, ни свободного предпринимательства, ни конкуренции. Ни, тем более, правового жизнеустройства.

Став властителями державы, они выдали развал страны за якобы имевшую место в российской реальности августовскую (1991 года) либерально-демократическую революцию. Себя, естественно, провозгласили либералами и демократами. Придумали и подвели под эту придуманную ими революцию такую же наскоро придуманную и насквозь фальшивую теорию транзиторной России, где якобы происходит трехфазовый переход: а) от планово-распределительной экономики к рыночной, б) от унитарной империи к федеративной республике и в) от авторитаризма к демократии. Все подобные параноидальные и метафизические фантазии ельцинских либерал-демократов проистекали из совсем уж бредовой идеи-проекта: сделать в России всё, как в Европе.

Такой умственный кульбит кажется совершенно невероятным для вроде бы образованных и вполне нормальных с виду людей. Что-то вроде большевизма наизнанку: из замышлявшейся большевиками России коммунистической сделаем в один присест (как большевики, но наоборот) Россию капиталистическую, антикоммунистическую. Мало того, они, опираясь на властно-административные, законодательные и силовые государственные возможности и имея в качестве объекта манипулирования окончательно к тому времени расчеловеченное российское людское сообщество — не способное ни думать, ни что-либо понимать, ни помышлять даже о какой бы то ни было своей суверенной субъектности, — осуществили необратимые, но вполне реальные социально-экономические, финансово-хозяйственные и психоментальные деяния. Главным их плодом стала приватизация 90-х, вошедшая — теперь уже навсегда — в историю как грабительская, бандитская.

По материалам Лента.ру