Портрет Гоголя: Поэт или Гражданин? ч.1

Изучать русскую классику — значит закрывать школьный гештальт. Со времен школьной парты я, как и многие, ненавидел литературу. Способы преподавания, подача материала, сжатые сроки прохождения, отрыв от контекста, академичность — все это дико претило любое школьнику, и вместо зачатков любви вызывало лишь отвращение. Но так случилось, что мне суждено было сдавать ЕГЭ по литературе, и поэтому пришлось читать и перечитывать всю программу. Именно в этот момент я вдруг понял, что читаю очень хорошие книжки, невероятно качественные, интересные и великие. После окончания школы и освобождения от оков стандартизированного подхода, я все больше и больше стал углубляться в классику русской литературы. Перечитывать заново и смотреть на прозу шире и пространнее.

К тому же, меня всегда тянуло к систематике: я обожаю слушать музыку альбомами, артистов дискографиями, читать собраниями сочинений, смотреть кино по режиссерам и стилям. Поэтому взялся за Гоголя очень основательно, прочитав восьмитомное собрание сочинений. В этом тексте я постараюсь проследить весь творческий путь Николая Васильевича, от первых произведений до трагического и такого символичного сжигания второго тома «Мертвых душ».

Первые успехи в прозе, респект от Пушкина и кровоточащий мистицизм двадцатилетнего юноши

Маленький Коля Гоголь-Яновский с молоду впитывал свежесть и пестрость Малороссийской природы. Гоголь был довольно впечатлительным и восприимчивым мальчиком, а деревенская свобода способствовала широте кругозора: куда не поверни голову — вокруг животрепещущий пейзаж. Раскинулась свободолюбивая и бескрайняя степь, которая позже станет главным местом силы архаичного Тараса Бульбы и всего казачества, неприхотливые церквушки деревни Васильевка, брички, в одну из которых через 30 лет сядет Павел Иванович Чичиков.

Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было все равно подъезжать в первый раз к незнакомому месту: все равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишко, село ли, слободка, любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд. Всякое строение, все, что носило только на себе впечатление какой-нибудь особенности, все останавливало меня и поражало…О, моя юность! О, моя свежесть». («Мертвые души», гл. 6).

Но еще больше, чем необъятную природу, Гоголь любил вещи материальные: ручки, пеналы, краски, нитки, ножички. Где-то на стыке осязаемых финтифлюшек и созерцания провинциальных пейзажей и выковался первый значительный опус еще молодого Николая Васильевича — «Вечера на хуторе близ Диканьки». Я сознательно пропускаю стих «Италия» и поэму «Ганц Кюхельгартен», которая вышла в 1829 (за два года до «Вечеров»), потому что ничего существенного внутри них отыскать не удается. Это была проба пера, опыт довольно невзрачный. Гоголь, очень строго относящийся к собственным произведениям, поняв, что произведение о мечтательном юноше, который пребывает в умозрительных странствиях по Древней Греции — «райским местам», из-за которых он не чувствует своей сиюминутной жизни, нервически скупает весь тираж (который, кстати, издавал за собственные деньги) и в одночасье сжигает его. Кто знает, может именно первый опыт «пиромании» позже способствовал медленному тлению произведения всей жизни.

«Вечера на хуторе близ Диканьки» были куда удачнее и цельнее, нежели первые вирши. Совсем молодой Коленька (22 годика отроду) написал блестящий по своему поэтическому чутью сборник, в котором перед читателем предстает Малороссия: вся и сразу; со своим мистическим флером, который тянется от провинциальности, преданий, традиций. Русская литература в то время перенасыщена столичной действительностью. Потребность узреть уголки, закутки, «заимки и зимовья» — очень велика. И Гоголь удовлетворяет ее один за всех, создавая сразу всю Малороссию, целое таинство и колорит вокруг ее быта.

1 of 4

Так выглядит это чудное место, но Гоголь описывал его куда краше. За это ему прилетело от критики, которая считала пейзажи перенасыщенными и недостоверными. Его «перо» выходило далеко за пределы обыденной природы и брало уже не чисто описательные вершины, а поэтические. Хотя почти все его произведения — проза, но мысль и движение души в ней поистине поэтическое. Природа Гоголя — не просто природа действительности: правильная, точная, безукоризненная. Это природа утопичная. Весь ранний Николай Васильевич пропитан желанием мистифицировать реальность, придать ей потусторонние формы — и это касается даже природы. Во втором томе «Мертвых душ», при описании деревни Тентетникова вообще фигурируют горы. Не очень ясно, откуда они там взялись, зачем понадобились. Они, как и многое, — фантасмагория, которая прибавляет еще больше загадочности.

«Вечера…» представляют из себя сборник рассказов, объединенных общей темой исследования и «создания» в отечественной литературе Малороссии. Дмитрий Быков часто говорит, что Гоголь действительно «придумал» всю эту провинциальную действительность. Именно на его прозе строятся последующие произведения об этом месте и времени. Николай Васильевич с большим знанием и любовью описывал места детства, дополняя широко раскинутые пейзажи мифами, песнями, байками, которые были в обиходе у народа. Для написания этого произведения Гоголь постоянно просил в письмах к родным отсылать ему песни, названия нарядов, пересказы поверий. Собрав воедино все предания, он снабдил их своей зоркой художественностью: еще молодой, свежей, очень любвеобильной и смешливой.

Все рассказы зиждутся на проникновенном юморе, который с годами будет все более едким и злободневным, трагичным и страшным, а потом и вовсе холодным и остервенелым. Но покамест, 22-х летний Гоголь почти в каждом своем опусе с упоением предается задорному смеху, который эхом разносится по всей Малороссийской степи. Дабы сходу погрузить в атмосферу, Гоголь создает персонажа-рассказчика — «пасичника» Рудый Панько, который по сюжету собрал все эти рассказы и издал. «Ночь перед рождеством» знают, пожалуй, все. Именно этот рассказ из сборника экранизировали в 1961 году. Так мы наконец смогли визуализировать сечь, домики с сеном, пьяных дьячков, узреть черта и Солоху, и увидеть, как советская анимация справляется с перелетами из Украины в Петербург (очень по-гоголевски справляется). Разбирать все остальные рассказы я не буду, лишь остановлюсь на самом жутком — «Страшная месть».

1 of 4

Если остальные опусы можно назвать смешливыми и праздными хотя бы по фабуле (но и в них полно леденящего ужаса), то «Страшная месть» — это очень страшная история. Кладбище, в которое веками врастают мертвецы, становясь все чудовищнее, кровавая история возмездия колдуна. Ведьмы и колдуны — центральные образы «Вечеров», которые по Гоголю олицетворяют все материальное. Они обманывают падких на деньги и удовольствия людей, они заставляют убивать ради призрачных благ, они кружат голову и создают сладкие иллюзии. Чем дальше Гоголь будет уходит от романтизма в реализм, тем более осязаемыми станут герои-искусители. Из ведьм они превратятся в заскорузлых помещиков, из колдунов — в простые товары, которыми хотят завладеть «приобретатели». Но сам нарратив, тема героя-приобретателя, над которым приобретенное, материальное, низменное довлеет, начинается именно с «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Удивительно, как такой молодой и неопытный писатель смог в своей первой серьезной работе прочувствовать и осмыслить эту тему настолько глубоко и иносказательно. Пушкин, прочитав «Вечера», одним из первых подчеркнул талант и способности юноши:

Продолжение «Вечеров», публицистика, постепенный уход в реализм

После «успеха» «Вечеров на хуторе» (назвать это успехом можно лишь наполовину), Гоголь продолжает воспевать Малороссию в сборнике «Миргород». Но сначала хочется сказать о сборнике «Арабески», который вышел в том же году, что и «Миргород» — 1835. С 1831 по 1835 год Николай Васильевич преподает историю, хотя как такового образования у него нет. Через знакомства он попадает на кафедру, но особенного успеха не достигает. Гоголь вообще очень часто пытается выпросить что-нибудь. Для него это очень характерная черта, которая впоследствии будет определять его романы и героев внутри них. С детства он постоянно заискивает перед матерью, чтобы та отослала денег. Позже он просит «замолвить словечко» на службе, написать хвалебный отзыв или предисловие, заискивает перед Государем.

Несмотря на не очень «чистое» получение служебного места, Гоголь интересуется историей всерьез. Он несколько раз берется за написание исторических текстов. У него есть сформированный взгляд на то, как нужно преподавать историческую науку. Им, собственно, он и делится в своем сборнике «Арабески» («О преподавании всеобщей истории», «О средних веках», «Взгляд на составление Малороссии»). В сборник входят в основном тексты публицистического толка, из которых вырисовывается гоголь-мыслитель, переживающий за свое отечество. С самого детства «заслуга перед отечеством» была некой миссией Коленьки. Он невероятно сильно желал не прослыть «пустым местом», что не оставит и следа во благо. Как отмечает Александр Воронский (автор книги «ЖЗЛ. Гоголь»), Гоголь — «реакционный утопист». Он придерживается монархистских взглядов, смотрят на царя, как на божьего помазанника (и в конце жизни предлагает правителю занимать именно такую позицию), проблемы видит в конкретных людях и их добросовестности.

Но вернемся к «Миргороду» — художественному труду, который всегда говорил о Гоголе больше, нежели его публицистические опусы и откровенные письма-эссе. В «Миргород» вошли всего четыре произведения, которые уже не связаны между собой повествовательной линией рассказчика Рудого Панько.

«Старосветские помещики» и «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» разят своей резкой реалистичностью, которая сильно контрастирует с мистическими, фантасмагоричными «Вечерами». Здесь Гоголь переносит образ ведьм и колдунов, как соблазнителей, на простые вещи. Страшные, романтические образы упрощаются до пустотелых предметов быта. В «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» два закадычных товарища, дружба между которыми считалась «образцовой», ссорятся из-за ружья, которое один не захотел продать другому. Конечно, ни Ивану Ивановичу, ни Ивану Никифоровичу это ружье ни к чему. Однажды служанка вообще выносит его сушиться вместе с бельем. Вереница панталон и рубашек дополнена сохнущим рядом ружьем, назначения которому, очевидно, нет никакого. Но уступать ружье один из Иванов не собирается. А вдруг…Вдруг что-то случится. Это желание «обладать» вещью просачивается и здесь, только если романтичные «парубки» (парни, ребята) «Вечеров» пытались через материальное добиться любимой, то донельзя реалистичные помещики просто до изнеможения жаждят «обладать».

«Старосветские помещики» не дополняют и продолжают эту тему, а уходят к более личным болячкам Николая Васильевича. Неожиданно трогательное, простое и маленькое произведение, о судьбе двух стареньких супругов, что доживают остатки своих дней. В рассказе даже отсутствует классическое противопоставление «новое / старое» поколение. Гоголь не хочет искать надлом между медленными и традиционными помещиками и новыми, «живыми» и резвыми, он просто умиляется и сентиментальничает. Его реакционность не позволяет подшутить над заскорузлостью стариков. Зато на фоне очень тривиальной фабулы разворачивается более интересный потаенный сюжет. Пульхерия Ивановна — главная героиня повести, вдруг обнаруживает пропажу своей любимой кошки. Спустя время кошка возвращается дикой и изодранной, но вместо радостного воссоединения двух сердец, кошка снова через окно уходит навсегда. Пульхерия Ивановна почти с равнодушием понимает — это смерть намекает ей на скорый конец. Ее муж — Афанасий Иванович, — после смерти супруги долго горюет и больше не видит смысла жизни. Вместе они упивались своей беспечной, пустой действительностью, создавали себе маленькие «экстремальные» приключения, обращались на «вы», любили угадывать желания друг друга. Но оставшись в одиночестве, Афанасий Иванович как бы потерял ощущение действительности. Проходит пять лет и вдруг, прогуливаясь по саду, он слышит голоса: «Афанасий Иванович!». Почти сразу он все понимает и говорит: «Это Пульхерия Ивановна зовёт меня!». И умирает.

Почему они так решили? Не смерть давала им знаки — они сами искали их. Их жизнь была полна умиротворения, которому нет конца и края. Смерть — равнозначное событие, такое же органичное, как их повседневность. Это предчувствие смерти ощущал и Гоголь. Через таинственный голос, который позвал Афанасия Ивановича, он описывает свою собственную историю. Еще в детстве Николай Васильевич слышал такие голоса. Он носил этот страх смерти вместе с собой, из-за него часто болел, из-за него и погиб. Как погиб и его отец. Никакой очевидной угрозы здоровью у него не имелось, но он умер просто от меланхоличности, от страха, от мыслей о настигающей смерти. Гоголь-сын имел еще и серьезные проблемы со здоровьем физическим, но экзистенциальное ощущение конца, которое он с молодости носил с собой, губило его куда пуще, нежели расстройство желудка или температура. О ментальных проблемах Гоголя написано много научных трудов. Именно об этом страхе смерти, лично переживаемом Николаем Васильевичем, и написаны «Старосветские помещики».

Поворот винта: «Вий» и «Тарас Бульба».

В сборник «Миргород» входят еще два произведения, о которых я хочу поговорить отдельно, потому что они, во многом, являются определяющими сразу в двух смыслах: художественном и психологическом.

«Вий», — по сути, последняя фантасмагория Гоголя (существует еще «Нос», но в нем все вполне реально и приземленно, кроме, собственно, носа). На первый взгляд, «Вий» — почти бесхитростное произведение о колдунах и ведьмах, которых Гоголь вдруг достал из закромов. Студент Хома Брут вместе с другими студентами-гуляками зашел в деревушку на ночлег заблудившись. Мистическим образом его «приманивает» хозяйка дома. Она неожиданно прыгает на него верхом и скачет по сюрреалистичным полям. Хому потрясает случившееся, и он возвращается в Киев, дабы пережить это происшествие. Но тут ему приходит письмо с просьбой от богатого сотника. Тот, по настойчивым просьбам находящейся при смерти дочери, приказывает именно этому невзрачному студенту-пьянице молиться за дочурку. И тут начинается то, что вы знаете и так. Даже если не читали, то смотрели кино, которое, по-моему, намного лучше, нежели само произведение.

1 of 5

У рассказа донельзя простая фабула, а мистические ночи, в которые Хома очерчивает доски вокруг себя и пытается не смотреть на восставшую из мертвых девушку, начинаются только в самом-самом конце. Треть сказа — это беспредметное хождение обрюзглых студентов, в котором нет и намека на нечто демоническое, богоборческое и таинственное. А финал не оставляет невероятных эмоций, описание не пропитано страхом (по крайней мере, у меня сцены с ведьмами почти не вызывают эмоций). Зато вполне хороши малочисленные томные пейзажи, в которых чувствуется огромная любовь Гоголя к малой Родине. Все реальные, «вещественные» подробности точны и образны до невозможности. Больше удивляет не ворох внеземных существ или бабка-колдунья, а тот размах, с которым Гоголь описывает бытовую сторону жизни. Мне намного ярче врезались в память великолепные сцены распития горилки между ночами. Именно «украинская водка» приводит главного героя в порядок. Хома Брут прикасается к какой-то иной стороне мира, видит живых мертвецов и чудищ, но такая обыденность, как ковшик горилки, вполне успокаивает его и восстанавливает расплывшиеся черты реальности. Именно она и ничто иное.

В этом и кроется суть «Вия». Во второй стороне рассказа, которая раскрывается не сразу, но приносит столько же удовольствия, что Хоме черпак горяченькой. «Вий» — переломный момент творчества Гоголя, в который ведьмы, колдуны, духи (олицетворяющие все низменное и «вещественное») натурально сожрали автора. Хома, вместе со всеми потусторонними и не очень сущностями, остался в этой церкви навсегда. В нее так и не вошли даже вызволить его труп — церковь просто забросили и забыли про это. Внутри — Хома, девушка-красавица, чудища, призраки, Вий (очень странный персонаж, срисованный у немецкого коллеги Гофмана). Внутри — победивший «вещественный» мир, не узреть который хоть одним глазком Хома Брут так и не смог. Он украдкой поднял очи в третью ночь — и тут же пропал навсегда. Именно так и Гоголь: он давненько засматривался на колдунов и ведьм, любил со смаком покушать, вымаливал денег или положительный отзыв, ластился перед современниками, которые могли бы помочь чем-нибудь…

Гоголь времен «Вечеров на хуторе близ Диканьки» — романтический, сентиментальный мистик, который хоть и наградил «вещественностью» нечистую силу, но все еще не видит мир настолько скупым, черствым и мертвым. А вот Хома Брут уже натурально умер, не удержавши взор, а точнее разум, на священном писании. Дальнейшие литературные поиски Гоголя будут неисправимо, неистребимо задерживать глаз на порочности человека, и в итоге доведут его до глубочайшего отчаяния и смерти. Пришел рассвет — и ведьмы остались заперты в этом литературном храме навсегда.

Другим поворотным моментом, который связан не только с творческим подходом, но и с судьбой Гоголя, стала историческая повесть «Тарас Бульба». Николай Васильевич, много раз бравшийся за исторические тексты, так и не мог довести их до ума. Но как только историзм лег в основу пылающей и кровавой художественной истории — получился блеск.

Для меня, «Тарас Бульба» — одно из лучших детищ Гоголя, наравне с «Ревизором» и «Мертвыми душами». Во-первых, здесь еще присутствует идеализм, сентиментальность и трогательность. Во-вторых, художественный размах так велик, что смог сразу осветить всю историю казачества, показать истинные просторы Запорожской Сечи, открыть безумно ярких и «живых» героев, с которыми ассоциируешься, занимаешь сторону, переживаешь. «Тарас Бульба» через простые сюжетные арки выражает всю суть противостояния бережливого и патриотичного традиционализма и «нового» мира, который забросил Сечь, забыл о долге и чести. А в-третьих, здесь зарыта еще и личная история Гоголя, выраженная через главных героев повести. Именно о ней я бы и хотел поговорить более предметно.

Само произведение знакомо всем со школьной скамьи. Довольно банальная история, тривиальная коллизия: Андрий — воин, радеющий за традиции и дух Сечи, ставший в очень молодом возрасте настоящим лидером, и Остап — задумчивый, романтичный и очень ветреный парубок, который легко смог променять Родину на любовь к панночке. И, конечно, сам Тарас, что породил две эти мощные силы и смотрит на них с любовью и ненавистью… Просто смотрит. Тарас, уже отживший свой век, никак не может повлиять на вещи вокруг, хотя внутри купит казацкая кровь, что все еще делает его неплохим бойцом и, главное, стойким носителем традиций. Но его участь — клетка, в которой любые действия бесполезны, а взгляд оторвать невозможно — вся действительность протекает прямо перед железными прутьями. Время безвозвратно течет и этот мир меняется, меняется даже самая архаичная его часть. Вводы и выводы ясны, как день. Но! Сопоставляя произведение с жизнью Гоголя, оба героя вдруг олицетворяют еще один смысл, они снова противоборствуют, но уже на уровне психологии внутри самого писателя.

Как я уже говорил, Гоголя было два: великий, зоркий, всепоглощающий художник, потративший всю жизнь во имя искусства. И потребитель, всепоглощающий уже съестное «существователь», что не делился вареньем с сестрой, ел с таким пиететом, что люди приходили на это смотреть, любил побрякушки, заискивал перед сильными мира сего и местами проявлял себя хрестоматийным мещанином. Две такие сущности уживались в нем на протяжении всей жизни — и две этих сущности и есть Остап и Андрий. Одна из них хочет получить место в университете через знакомых, не имея образования и опыта, другая радеет за страну и пишет блестящие книги. Николай Васильевич в одночасье подвержен кокетству такой сладкой и съестной панночке-мещанству и такой строгой, гордой, чистой и тяжкой ноше настоящего поэта. Остается только один интересный вопрос: а кто тогда Тарас? Кто породил его, но не успел убить. Я думаю, — это Пушкин, которого Гоголь боготворил, но у которого, возможно, и крал. То есть так или иначе предал! Нет никаких достоверных сведений о том, что сюжет «Мертвых душ» был отдан в сердцах… Некоторые утверждают, что Николай Васильевич его скромненько подрезал. Неважно, так это или нет, просто для сопоставительного полета мысли деталь интересная. Даже не обращая внимание на эту заметку, можно смело сказать: Пушкин — папа, что породил почти всю русскую классику. И Гоголь невероятно боготворил Александра Сергеевича:

И Пушкин тоже стал эдаким зрителем, который, как заботливый отец, делал некоторые замечания и направлял сына. Он первым открыл его гений, как и Тарас привез своих детишек в Сечь и открыл всему казачеству нового блестящего лидера Андрия. Пушкин погиб в пылу сражения, как и Тарас. А главное, тоже из-за мелочи: Александр Сергеевич повздорил из-за женщины, а Тарас оставил свою трубку. После смерти нравы так же изменились, и Пушкин это хорошо чувствовал, когда произносил знаменитое «Боже мой, как грустна наша Россия». Уже тогда он видел, как меняется Гоголь и как меняется мир вокруг. Если раньше он отмечал «Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности», то теперь, спустя пару лет, он вздыхает и грустит. Пушкин, как и Тарас, лишь дал толчок, но изменять и осмысливать действительность дальше должны были другие «войны». Во всех смыслах и на всех уровнях.

«Петербургские повести», полный уход в реализм и «Все мы вышли из гоголевской шинели»

«Петербургские повести» (почти целиком) вошли в сборник «Арабески», но как отдельные рассказы. Объединены в отдельный сборник с общим названием лишь позже. Повествование внутри повестей прочно завязано на месте и времени, поэтому рассказать о них следует отдельно.

Доселе творчество Гоголя плотно завязано на провинции. Деревеньки, мужички, имения, панночки, фантастика, диалект. Теперь же место действия уходит в столицу, которая, кажется, живет совсем другой жизнью, но испытывает все те же внутренние проблемы, что и деревня. От ведьм и колдунов не остается и следа (почти). Все события приобретают абсолютно бытовые черты, а мистические герои, как двигатели и искусители, легко заменяются банальным сребролюбием, корыстью и мещанством. В сборник вошли повести: «Невский проспект», «Нос», «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Шинель».

Сам Петербург для Гоголя — город искуситель, в котором слишком много пленительного и пагубного. Его «Невский проспект», которым автор сначала, кажется, любуется, к концу произведения превращается в довольно гадкий и обманчивый пяточек, который вбирает в себя все пороки. Почти все лица этого города описаны с известной долей злости, непринятия. Николай Васильевич довольно высокомерен в своих описаниях и портретах: чувствуется саркастично-грубый тон. Люди — носители чинов, пустые, бесхребетные, пресмыкающиеся существа, робеющие перед «высшим». Сам Питер — город вполне заурядный, грязный, скользкий. В этом сборнике Гоголь сконцентрировал свой взор на «прелестях» Петербурга, которые очень скоро начали ему претить. Переехав в молодости из деревушки, он мечтал о высокой должности, стараниям на благо страны в самом ее сердце. Всего лишь пару лет и буквально пару должностей ему потребовалось, чтобы разочароваться в этом городе. В последствии, он уедет сначала в путешествие по Испании и Португалии, а позже и вовсе окончательно переедет в Италию. Именно там он будет работать над «Мертвыми душами». Петербург дико опротивел ему. Если он приезжает на Родину — старается как можно быстрее уехать назад. Гоголь признавался, что Италия — его место силы. К тому же, именно в отрыве от бытовой реальности России, он смог охватить и осмыслить ее всю в главном произведении своей жизни. «Петербургские повести» отбрасывают скорее тень негатива, недоверия к этому месту. Снаружи — красиво и ярко, внутри — тускло и серо. Любая творящая, а не дрожащая душа здесь испытывает разочарование, как робеющий художник Пискарев из «Невского проспекта», однажды повстречавший прекрасную девушку. Но каково было разочарование, когда всесильная «муза» оказалась простейшей носительницей желтого билета. Разочарованный Пискарев все еще был поглощен загадочной женщиной и всюду упрашивал ее покончить с гнусными делами и начать честную жизнь. Но она не видела в это ни малейшего смысла. Пискарев не смог пережить этого и скоропостижно скончался, обезумевший от жестокой реальности. И так весь Петербург — не давал и продыху любым праведным порывам художественности. Зато в нем вполне уживались мелкие, услужливые насекомые, без мечт и чувства прекрасного. Таким был антагонист Пискарева Пирогов, который тоже пошел за женщиной, но лишь ради удовлетворения собственных потребностей. А в конце, застуканный и выпоротый мужем, вышел с ухмылкой на лице, довольный собою.

1 of 3

Гоголь не уходит от мистического начала, но переносит его на объективную реальность. И теперь не фантастические существа указывают на пороки, а порочность становится слишком фантастичной. В контексте этого очень хорошо работает «Нос», кажущийся каким-то странным анекдотом и хохмой, который сильно критиковали за тривиальную и пустую насмешку. Чинопочитание Николай Васильевич спешит выразить здесь через сбежавший от владельца нос, что в миг становится статским советником. Простой коллежский асессор Ковалев (непосредственно владелец носа) впопыхах бежит разыскивать нос по Петербургу, замечая его в Казанском соборе, а потом слыша новость о том, что нос перехвачен по пути в Ригу. Встреча с носом в соборе заканчивается тем, что Ковалев робеет перед более высоким чином, хотя на самом деле всего лишь разговаривает со своим носом, нацепившим золотой мундир. Проблема вертикали «низшее-высшее» описана здесь очень метко и точно, и прибегнув к абсурду, Гоголь выказывает ее еще ярче и полнее. Когда читаешь этот рассказ, приходит в голову одна простая мысль «остановись Ковалев на секунду и подумай своим скромным разумом, он бы посмеялся и разрешил эту проблему». Но где взять эту рациональную секунду, когда при тебе нет носа? Главного, как считает Ковалев, выразительного места на его лице.

Вместе с тем, в «Петербургских повестях» продолжается исследование дихотомии, которая непосредственно относилась к самому писателю: «творец или гражданин». В повести «Невский проспект» и еще острее в «Портрете» раскрывается эта проблематика. По Гоголю, чистое искусство — это разговор с Богом, который превозносит человека в высшие миры. Но каковы искушения, которые могут сподвигнуть его к повороту не туда…Деньги, женщины, зависть — все это движет Чартковым — главным героем «Портрета». Он губит свой талант в тот момент, когда случайно купленный «демонический портрет», проклятый колдуном, в полусне / полуреальности дает ему тысячу червонцев. Наконец-то! талантливый, но бедный Чартков может творить всю жизнь, но искушенный огромными деньгами, свалившимися с неба, он начинает взбалмошную жизнь. Вместо прилежной работы в стол — берет дорогие заказы и теряет все свои навыки. Теряет стиль. А после и теряет рассудок. Им одолевает зависть при взгляде на других художников, что пишут полотна на века, а не портреты богатых дамочек. Как и в ранних опусах здесь появляется колдун-искуситель, который несет в себе все низменное и материальное, но теперь героями движут не романтические позывы, а корысть и выгода. В них изначально заложены все эти пороки (в супротив простодушным и чистым героям «Вечеров»). Чарткову противопоставляется художник, который заключил «сделку с дьяволом». Тот самый колдун — ростовщик, когда-то давно попросил нарисовать его портрет и проклял. Художник долгие годы искуплял свою вину, после чего усердно работал над картиной «Рождество Христово», которая поразила всех. Он смог искупить свою вину, подняться над собой и переступить через низменность. Ему снова было позволено «разговаривать» с Богом через живопись. Кстати, сам Гоголь с детства рисовал. Он присылал рисунки Петербурга своим сестренкам, часто визуализировал свою прозу на страницах черновика.

1 of 4

Сам Гоголь одновременно был и Чартковым и старательным художником. «Мертвым душам» он посвятил около 10 лет, пытаясь сделать свое «Рождество Христово» — великий роман (поэму), который поможет России выйти из ступора. При этом, он утопал во лжи, не понимал происходящего в России, боялся голодной смерти и непонимания со стороны читателя. Чартков и художник всю жизнь боролись внутри него, попеременно или даже вместе проявляясь на страницах прозы, писем и в жизни. Как Пискарев, что пошел за призрачным идеалом любви, Гоголь следовал монархическим заветам и не видел проблемы в самом укладе жизни.

Именно в «Петербургских повестях» Гоголь окончательно и бесповоротно прощается с Запорожской Сечью и маленькими домишками, метровыми заборчиками и озорными парубками. Колдуны остаются, но вырождаются и изменяются под гнетом реализма. Теперь в прозе Гоголя не проскакивает сладкая надежда фантасмагории. Даже там, где все еще присутствует нечистая сила («Нос», «Портрет»), она уже не представляется нам, как нечто потусторонне. Скорее, это некая ошибка реальности, через которую, как через сито, можно процедить человека. В ней больше нет простого озорства, юмора, нет исторической подоплеки. И лучше всего это выражается в «Шинели», финал которой тоже включает в себя элемент мистики, но мистики уже очень условной, которая не стремится быть сказкой ради сказки, а конкретно указывает на обстоятельство, происходящее в реальном мире. Все вымыслы больше не несут в себе нечто аутентичное и важное, они лишь отражение — прием, через который Гоголю удобнее всего обличать людей.

«Все мы вышли из гоголевской шинели». Это цитата — есть максима, говорящая о всепоглощающем влиянии на реализм. После «Шинели», тему «маленького человека» начали неустанно узурпировать многие писатели. Получила развитие «Натуральная школа», которая под «покровительством» Гоголя начала развивать новое направление литературы.

Вторая часть скоро.