Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 3[«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 3. Воссоединение

В Дуньхуане я заплатила достаточно, чтобы караван, идущий в Чанъань, согласился взять меня с собой.

Со всем своим скарбом я ютилась в повозке с четырьмя другими людьми. Из всего имущества ценным было лишь то платье из Лоуланя.

Отец много рассказывал мне о красотах Чанъани, и я бесчисленно раз представляла себе этот город, но когда увидела его воочию, меня потрясло его величественное величие. Я прикинула ширину дороги, по которой мы ехали, — около пятнадцати чжанов (прим. ~50 м). Проезжая часть была разделена канавами на три полосы: средняя — шириной в шесть-семь чжанов, боковые — около четырёх каждая. Возница с гордостью объяснил, что средняя — императорская, для самого Сына Неба, а боковые — для чиновников и простолюдинов.

Куда ни глянь — великолепные особняки теснились рядами, их карнизы, казалось, упирались в небо. Вдоль широких улиц росли вязы, софоры, сосны и кипарисы, густая зелень придавала императорскому городу особую мягкость.

С узелком в руках я бродила по улицам, упоённая первым знакомством с Чанъанью. Каждый угол крыши, каждая арка моста вызывали у меня восторг. Я начала понимать чувства отца: тот, кто с детства привык к такой изысканной красоте, вряд ли полюбит простые шатры и бескрайние степи, где взгляд упирается только в коров да овец.

Не знаю, сколько я так ходила, но когда стемнело, поняла, что пора искать ночлег. Я выбрала самую дешёвую гостиницу, но денег едва хватало на две недели. При свете масляной лампы я дважды пересчитала монеты и с тоской вспомнила о днях в Западном крае, когда можно было жить бесплатно. Чем же мне теперь зарабатывать на жизнь?

Я сидела в задумчивости, но вдруг вспомнила, что за лампу тоже берут плату, и поспешно убрала вещи, задула огонь и легла спать. В темноте я немного погрустила, но потом улыбнулась: в таком огромном городе, где кормятся миллионы, неужели я хуже других? У меня есть руки и ноги — разве я умру с голоду? Напрасно я тревожусь!

Но когда я обошла Чанъань вдоль и поперёк, меня начали одолевать сомнения. Смогу ли я себя прокормить? Служанкой или танцовщицей — это значит продать себя, а я не хотела, чтобы кто-то распоряжался моей жизнью. Шить и вышивать я не умела. Все женские ремёсла были мне чужды, и вдобавок — у меня не было поручителя. Одна хозяйка лавки, узнав, что я умею читать, считать и готова работать за треть мужской платы, заинтересовалась, но на вопрос: «Есть ли у тебя в Чанъани поручитель?» — я покачала головой, и она с сожалением отказала. Нельзя нанимать человека, о котором ничего не известно.

Я пыталась найти Сяо Хо и его спутников — хотя бы они могли поручиться за меня. Но в каждой лавке, куда я ни обращалась, мне отвечали: «Не знаем таких торговцев пряностями». Я была разочарована и даже обижена на Сяо Хо — он меня обманул.

Приближался праздник Двух Девяток. Торговцы уже вешали у дверей ветки кизила, продавцы цветов добавили к своим лоткам кизил, а у винных лавок выстроились в ряд кувшины с хризантемовым вином — всё это привлекало внимание прохожих. Все радовались приближающемуся празднику, а у меня не осталось ни гроша. Со вчерашнего дня я не ела, и даже ночлег был неизвестен где я найду.

В воздухе смешивались терпкий запах кизила и нежный аромат хризантем, на лицах людей сияла радость — но всё это было мне чуждо. Среди шумных, многолюдных улиц я была совсем одна.

С узелком в руках я направилась к западной окраине, где росла берёзовая роща. Я решила переночевать там — хотя бы разведу костёр и согреюсь, а если повезёт, поймаю кролика. Ночевать под открытым небом для меня было делом привычным, однако голод терпеть было невыносимо.

В плохом настроении я подумала: не зря ли я сюда приехала? Может, заложить то платье из Лоуланя и вернуться в Западный край? Но тут же я устыдилась: отец, наверное, и не предполагал, что его воспитанная в китайских обычаях дочь не сможет выжить в самом центре Ханьской империи.

В роще я увидела, что не одна такая: многие нищие уже устроились здесь на ночлег, сидя кучками у костров — кто ел, кто разговаривал.

Я молча пробиралась между кострами, и запах еды сводил живот от голода. Приметив большое дерево, я решила переночевать под ним, как вдруг один из нищих вскочил и заорал: «Слепая тварь! Не знаешь правил? Это место деда твоего!»

Я вскипела, но, подумав, что не стоит связываться с грубияном, молча отошла и стала искать другое место.

Его приятель с усмешкой оглядел меня: «Красавица, все места тут заняты. Но если споёшь нам песенку, может, я и потеснюсь — позволю тебе лечь рядом». Нищие захохотали.

Я уже нагнулась, чтобы выхватить кинжал, привязанный к голени, как вдруг к троим подошёл мальчик-нищий с кувшином вина и беспечно бросил: «Плешивый, повезло мне сегодня — выпросил в «Ипине» отличное хризантемовое вино!»

Нищие тут же забыли про меня и уставились на кувшин. Тот, что ругался, осклабился: «Мал ты, а голова варит — лучше всех среди нашей братии». Мальчик важно уселся, протянул кувшин: «Пейте, не стесняйтесь. Сегодня и мы отпразднуем, как господа!» Трое тут же повеселели, начали играть в пальцы и пить, забыв о моём существовании.

Старый нищий с седой головой подошёл ко мне: «Дочка, в жизни всякое бывает: нет безвыходных положений, нет и обид, которых нельзя стерпеть. Они говорят не со зла, не принимай близко к сердцу. Если не побрезгуешь, посиди у моего костра».

За эти дни я хлебнула столько чёрствости, что добрые слова тронули меня до слёз. Я кивнула и пошла за стариком. Он улыбнулся, достал из мешка две лепёшки и стал греть их на огне, затем огляделся и, убедившись, что никто не смотрит, протянул мне тыквенную флягу: «Глотни хризантемового вина, согрейся — лепёшки скоро будут».

Я замешкалась: подаяние от нищего дороже мешка золота от богача. Старик нахмурился: «Брезгуешь нищенским угощением?» Я покачала головой. «Боишься, что вино крепкое? Не бойся, это хризантемовое вино из «Ипина» — к празднику Двух Девяток, его пьют все — и стар и млад. Оно сладкое, а хмель слабый».

Я сказала: «Мы чужие люди, а тот мальчик уже выручил меня — я и так безмерно благодарна».

Старик внимательно посмотрел на меня и улыбнулся: «В жизни у каждого бывают беды — даже императору нужна помощь министра!» — и вложил флягу мне в руки. Я взяла её и тихо сказала: «Спасибо, дедушка».

Дедушка, передавая мне лепёшку, шепнул: «Не думай, что Гоувацзы просто так отдал вино — оно разбавлено водой».

Ночью я долго ворочалась. Гоувацзы позже сказал мне, что если я не боюсь труда, то могу ходить по домам и предлагать стирку: он видел, как женщины приходят за бельём. Силы у меня есть, труда я не боюсь — лишь бы прокормиться. Я молила о том, чтобы завтра мне повезло.

На рассвете я отправилась в город, но, когда вошла в ворота, вспомнила, что в спешке забыла свой узелок у дедушки и Гоувацзы. Впрочем, из ценного там было только платье, а они казались людьми надёжными. Вечером я обещала вернуться, но сейчас главное — найти работу.

Я стучала в одни ворота, в другие — везде отказ. Одна добрая тётушка объяснила мне, что бельё берут стирать только у знакомых, а не у незнакомцев. Но я не сдавалась и обходила дом за домом.

«У нас бельё стирают уже», — сказал крепкий мужчина и махнул рукой, прогоняя меня. Мимо проходила ярко одетая женщина; она остановилась, оглядела меня с головы до ног и спросила: «Ты нездешняя?» Я кивнула.

«Давно в Чанъани? Говоришь ты на удивление чисто — по выговору не скажешь, что ты чужестранка».

В надежде на возможную работу я честно ответила: «Около полумесяца. Я быстро учу языки».

Она удивилась: «Видно, ты умна. Родных или знакомых в Чанъани нет?»

Я горько покачала головой. Она улыбнулась: «Понятно: будь у тебя родня, ты бы не оказалась в таком положении. Вот что: подмети двор — и я дам тебе несколько лепёшек. Согласна?»

Я обрадовалась и энергично закивала: «Спасибо, госпожа!»

Она рассмеялась: «Зови меня просто Хунгу. Если будешь хорошо работать — может, и дальше вместе будем».

Закончив работу, Хунгу похвалила меня за расторопность, поставила передо мной тарелку лепёшек и подала горячий суп. С утра у меня во рту маковой росинки не было, я набросилась на еду. Хунгу с улыбкой смотрела, как я ем, и неторопливо расспрашивала меня о том о сём.

Когда я наполовину утолила голод, я вспомнила Гоувацзы и дедушку и спросила: «Можно я возьму оставшиеся лепёшки с собой?»

На лице Хунгу мелькнуло удивление: «А что?»

«Хочу оставить на вечер — вдруг проголодаюсь».

Она понимающе улыбнулась: «Как хочешь! Выпей супу, я велю завернуть».

Я сделала несколько глотков и вдруг почувствовала неладное. Голова закружилась, руки и ноги ослабли. Я поняла, что меня одурманили, но, стараясь не подавать виду, встала: «Дедушка ждёт меня. Если лепёшки готовы, я пойду».

Хунгу тоже поднялась: «Ну, иди с богом — я не провожаю».

Я поспешила к выходу, но у дверей стояли два здоровенных мужика. Не говоря ни слова, я выхватила кинжал, но тело уже отказывалось повиноваться, и я едва держалась на ногах. Хунгу, прислонившись к дверному косяку, усмехнулась: «Отдохни у меня. Вряд ли у тебя есть дедушка — что за спешка?»

Дюжие молодцы двинулись ко мне, я пыталась ударить их, но в глазах потемнело, кинжал выбили, и я рухнула на землю. Последнее, что я слышала, был голос Хунгу: «Какая проворная! Видать, из обученных — от такой дозы снотворного другие валятся мгновенно, а она держалась. Подлейте-ка ещё, да смотрите, чтобы не сбежала — тогда вам несдобровать!»

Не знаю, сколько я пролежала без сознания. Когда я очнулась, оказалось, что я не одна — рядом была другая девушка, с тонкими чертами лица и тихим нравом. Увидев, что я пришла в себя, она налила воды и протянула мне. Я молча смотрела на неё и не брала кружку.

У неё навернулись слёзы: «В воде нет снадобья — да и незачем. Здесь охрана строгая, тебе не убежать».

Я сказала: «Я не хочу пить». Она поставила кружку обратно и сжалась на циновке.

Я пошевелилась — движения вернулись ко мне, но в теле чувствовалась слабость. Видно, мне дали ещё какое-то снадобье.

Немного посидев и собравшись с мыслями, я обратилась к соседке: «Меня зовут Цзинь Юй, меня опоили и привели сюда по приказу женщины по имени Хунгу. А ты?»

Она ответила: «Меня зовут Фан Жу. Меня продала сюда мачеха». Глаза её наполнились слезами.

Я не стала её утешать — мне нужно было разобраться в происходящем: «Что это за место? Зачем меня сюда привезли?»

Фан Жу, всхлипывая, сказала: «Это павильон Лоюй («Падающая заря»), известное в Чанъани место музыки и танцев. Тебя схватили, потому что ты красива».

Я не знала, радоваться или огорчаться. Отец вложил столько сил, чтобы из дикого ребёнка, выросшего с волками, сделать стройную девушку, и вот это нашло признание — даже у такой искушённой женщины, как Хунгу. Значит, моя красота могла бы принести беды людям. Но вместо того, чтобы, как древние красавицы Мэйси, Дацзи или Бао Сы, предаваться любовным утехам и в конце концов погубить государство — я в первую очередь погубила себя. И какой в этом прок?

«Они хотят заставить нас продавать свои тела?» — спросила я.

Фан Жу ответила: «Здесь — не публичный дом, а павильон танцев и пения. Но как бы то ни было, если найдётся достаточно богатый или могущественный человек, ты не сможешь отказаться, даже если не захочешь. Избавиться можно, лишь если кто-то выкупит тебя, или если ты станешь настолько знаменита, что твоё мастерство будет цениться при дворе. Лучшие артистки Чанъани имеют доступ даже к императору».

Я горько усмехнулась. Хотела спросить ещё о многом, но дверь распахнулась, и вошли двое мужчин. Фан Жу сразу закричала в слезах: «Я не пойду! Не хочу!»

Вошла Хунгу — бедра её плавно покачивались, от неё так и веяло кокетством. Она с притворной укоризной сказала: «Сколько раз уже ты ревела и билась головой о стену, сколько раз тебя били — и всё без толку. Сегодня не спорь, приоденься и учись у старших». Кивнула мужчинам — и те поволокли Фан Жу к выходу.

Фан Жу хваталась руками за всё, что попадалось под руки, словно цепляясь за свою судьбу, но тщетно. Одеяло соскользнуло — его вырвали из рук; дверная рама — на ней остались лишь пять следов от ногтей, но руки ослабли, и её утащили.

Я смотрела на эту сцену не мигая.

Хунгу окинула меня взглядом и восхищённо покачала головой: «Ты, наверное, поняла, что это за место. Но ты не испугалась, не расплакалась, не устроила скандал. Ты что — смирилась, или задумала что-то другое?»

Я ответила: «Поможет ли мне страх? И слёзы? Или крики? Избавят ли они меня от моего теперешнего положения? Вряд ли — скорее дождусь плетей или другого наказания. Раз результат один и тот же, почему бы не выбрать путь с наименьшей болью? Я буду делать то, что вы скажете».

Хунгу на миг опешила, прищурилась и пристально посмотрела на меня: «Видела ты когда-нибудь, как тонет человек? Он не умеет плавать, мечется, пытается выплыть, но чем больше борется, тем глубже погружается, и в конце концов захлёбывается и тонет. А на самом деле, если он расслабится, даже не умея плавать, он будет держаться на поверхности. И смешно то, что многие тонут на мелководье — достаточно сделать один шаг, чтобы встать на дно».

Мы долго смотрели друг на друга, и на губах у нас обеих появилась лёгкая улыбка — но каждая означала своё. Хунгу поправила пальцем локон: «Как тебя зовут?»

«Цзинь Юй».

Хунгу кивнула: «Я пришлю к тебе служанку; она покажет твою комнату. Если что понадобится — скажешь ей. А сейчас у меня дела». Она грациозно повернулась, чтобы уйти, но остановилась, бросила взгляд через плечо и добавила: «Если честно, я спасла тебе жизнь. Если бы не я, ты в конце концов умерла бы от голода или стала бы нищенкой, а твоя внешность не оставила бы тебя в покое — и это было бы куда хуже». Не дожидаясь моего ответа, она уплыла, покачивая бёдрами.

Я начала учиться танцам, пению, игре на флейте и даже вышиванию.

Танцы и пение давались мне легко: хунну — народ горячий, любят веселье, с детства я плясала у костра сотни раз, к тому же меня учили лучшие танцовщицы из дворца царя хунну. Хотя ханьские танцы отличались по манере, суть их была та же. А вот флейта и вышивка доставляли мне хлопоты.

Не знаю, как относились к этому другие девушки, но я всё больше входила во вкус и часто одна, когда никого нет, сидела и училась играть на флейте. Особенно ночью я любила играть при луне — жаль только, что я ещё не могла исполнить ни одной цельной мелодии. Получались не столько музыка, сколько завывания. Но я получала удовольствие от самого процесса — всё думала, понравилось бы это моему волчьему брату. Когда-нибудь, при полной луне, я сыграю ему.

Другие девушки в павильоне жаловались, что я им мешаю, но Хунгу упорно защищала меня, даже ругала жалобщиц: «Будь вы хоть вполовину так прилежны, давно бы прославились на весь Чанъань!» По идее я должна была ненавидеть Хунгу, но она была такая яркая, умная, не мелочная и любила иногда сказать что-то глубокое — что я невольно проникалась к ней симпатией.

Дни текли незаметно. К тому времени, когда я стала худо-бедно играть «Седую голову» — одну из старых песен о любви — уже близился Новый год.

Новый год — семейный праздник. Даже самые беспутные мужчины возвращаются к родным, и в увеселительных заведениях наступает затишье. В такой холодный, пустой час девушкам, у которых ни семьи, ни крова, особенно важно было отметить праздник шумно. Даже видавшая виды Хунгу сорила деньгами: увешала все покои красным и зелёным — не то чтобы красиво, но по-праздничному ярко и шумно.

В канун Нового года Хунгу при всех приказала привратникам запереть ворота, а сторожам — охранять заборы. Затем распорядилась натопить комнаты, собрала всех двадцать с лишним девушек вокруг большого кана, накрыла стол и велела пить вино, играя в игру на загадки. Кто от радости, кто от горя — все пили с особым усердием, даже вечно угрюмая и нелюдимая Фан Жу пила без отказа.

Я не привыкла к вину, а оно оказалось крепким; после трёх-пяти чарок у меня подкосились ноги и закружилась голова. Я кое-как забралась на кан и заснула. Очнулась я оттого, что было трудно дышать: Фан Жу положила голову мне на грудь и спала, используя меня как подушку.

Я огляделась: все девушки валялись кто где — одна на другой, сдвинув одеяла. Хорошо, что комнату хорошо натопили, а то замёрзли бы. От всего этого беспорядка веяло покоем. Я осторожно приподняла голову Фан Жу, подложила ей подушку и снова заснула.

Едва я начала дремать, как снаружи послышались крики. Вскоре кто-то забарабанил в дверь. Девушки недовольно пробурчали что-то и натянули одеяла на головы. Хунгу вскочила, улыбнулась мне, жестом показав: «Спи дальше», — поправила волосы, накинула халат и вышла.

Я привела в порядок одежду, подошла к окну и выглянула. Хунгу кланялась двоим мужчинам — пожилому и молодому. Пожилой держался важно, едва кивнул в ответ. Молодой о чём-то спрашивал Хунгу; я слышала обрывки: «…женщина… внешность… три месяца назад… хозяин…» Лица Хунгу я не видела, но чувствовала, что она напугана. Затем мужчины направились к дому; Хунгу пыталась их задержать, но, испугавшись, отдёрнула руку и побежала вперёд, крича: «Вставайте! Живо!»

Девушки лениво переворачивались; те, кто был пьян меньше, встали на четвереньки и ошалело смотрели по сторонам. Те, кто набрался крепче, продолжали лежать. Поняв, что дело не шуточное, я начала тормошить всех: «Быстрее, что-то случилось!» Наконец все очнулись.

Хунгу откинула занавеску — и двое мужчин вошли. Они оглядывали лица девушек одну за другой. Шуаншуан, лучшая певица павильона, которая обычно держалась с холодным достоинством, узнав гостей, с улыбкой поклонилась: «В первый день нового года к нам пришли такие дорогие гости — значит, год будет удачным. Шуаншуан желает господину У здоровья и благоденствия».

Лицо господина У чуть смягчилось, потом снова стало строгим; он чуть кивнул, продолжая разглядывать девушек.

Я стояла в углу. Когда его взгляд упал на меня, я улыбнулась и сделала лёгкий поклон. Он вдруг резко остановил на мне взгляд и спросил Хунгу: «Откуда она? Когда появилась?»

Хунгу побледнела, не решаясь ответить. Господин У прикрикнул: «Ты сейчас не говоришь правды — ты что, жить не хочешь?»

Хунгу вздрогнула и, опустив голову, ответила: «Она с чужих земель, появилась три месяца назад».

Господин У повернулся ко мне: «Правду говорит Хунгу?»

Я подумала, что, кроме одного важного упущения, всё остальное верно, и сказала: «Да».

Господин У ещё раз внимательно оглядел меня и пробормотал: «Сходится: внешность, время, обстоятельства». Повернулся к Хунгу: «Хозяин павильона уже полмесяца ищет именно её. Для чего — я, не будучи у него в приближении, не знаю и не смею гадать. Сама напортачила — сама и расхлёбывай. Я подожду снаружи». Молодой человек тут же приподнял занавеску, и господин У быстро вышел.

Хунгу поклонилась ему в спину: «Век буду помнить вашу милость!»

На мгновение она замешкалась, потом резко скомандовала: «Все, кроме Сяоюй, вон!» Шуаншуан мельком взглянула на меня и увела остальных.

Хунгу быстро подошла ко мне и вдруг упала на колени.

Я поспешно нагнулась, чтобы поднять её: «Хунгу, не бойся! Я не знаю, кто такой господин У и что за «хозяин». Но ты не бойся — между нами нет вражды. Я помню только, что эти несколько месяцев ты хорошо меня кормила, дала мне кров и много чему научила». Я только что приехала в Чанъань, и лишний друг мне не помешает; к тому же Хунгу не сделала мне ничего по-настоящему плохого. Лучше простить.

В глазах Хунгу блеснули слёзы, голос дрогнул: «Сяоюй, у тебя большое сердце. Скажу лишь, что я буду помнить этот долг». Она вынула из-за пазухи пузырёк с лекарством, дала мне пилюлю. Я проглотила её, Хунгу подала воды. Когда я выпила, она сказала: «Через четверть часа силы начнут возвращаться. Но из-за того, что ты принимала снадобья несколько месяцев, на полное восстановление уйдёт около четырёх-пяти дней».

Я улыбнулась: «Подожду».

Хунгу благодарно кивнула, отерла мне лицо влажным платком, причесала, оправила платье и взяла меня за руку — мы вышли. Господин У, увидев нас, перевёл взгляд с моей руки на лицо Хунгу, смягчился и сказал: «Поехали!»

Мы с Хунгу сели в одну повозку и последовали за экипажем господина У. До сих пор я не понимала, что происходит, — только знала, что нас везут к какому-то человеку, который ищет подобную мне девушку, и этот человек явно занимает высокое положение, раз даже его дальний подручный может заставить саму Шуаншуан, известную в Чанъани певицу, кланяться, а Хунгу — бояться до дрожи.

«Хунгу, кто же этот "хозяин", о котором говорил господин У?»

Хунгу сказала: «Ты и правда не знаешь хозяина «Каменной ладьи»?»

Я покачала головой: «Я только что в Чанъани, у меня ни родных, ни знакомых. Откуда мне знать таких важных особ? Если бы я знала, я бы не спрашивала».

Хунгу удивилась: «И вправду странно. Хозяин уже несколько лет не вмешивается в дела Чанъани. Мой павильон тоже принадлежит «Каменной ладье»; я ежегодно отчисляю часть дохода. Раньше они вмешивались в то, как мы ведём дела, но в последние годы нас не трогали — лишь бы мы соблюдали их правила».

— Какие правила? — спросила я.

Хунгу покраснела: «Правил много. Например, запрещено обманом заманивать девушек в этот бизнес».

Я чуть не рассмеялась, но сдержалась: видно, поэтому она так и боялась — нарушила главное. Я сжала её руку: «Я никому и никогда не скажу. Но впредь…»

Хунгу поспешно перебила: «Довольно одного раза! Это было из-за того, что я очень хотела, чтобы мой павильон стал самым популярным в Чанъани. Шуаншуан поёт хорошо, но во всём остальном уступает. Я всё искала выдающуюся талантливую девушку, но не находила: у одной красивое лицо, но плохая фигура, у другой всё хорошо, но недостаёт обаяния. Увидев тебя, я поддалась жадности и совершила ошибку, а когда поняла, что могу навлечь гнев «Каменной ладьи», было уже поздно».

Видя, что она говорит искренне, я перевела разговор на другое: «Ты, Хунгу, на самом-то деле меня хвалишь. Я сейчас иду к хозяину «Каменной ладьи», но ничего о нём не знаю. Не расскажешь?»

Хунгу задумалась: «На самом деле я мало что знаю. «Каменная ладья» всегда вела себя скромно. Я с детства в Чанъани, знаю многих, но самого хозяина никогда не видела. Старики говорят, что «Каменная ладья» начинала с торговли нефритом — это ещё при императоре Вэнь-ди было. Потом дело разрослось: к временам императора Цзин-ди и правления императрицы-вдовы Доу почти все крупные ювелирные лавки, шелковые и пряные ряды, винные погреба, игорные дома и увеселительные заведения в Чанъани либо целиком принадлежали «Каменной ладье», либо она была совладельцем. А потом она вдруг перестала расширяться, даже стала кое-что сворачивать. Последние три-четыре года вообще ничего не слышно. Если бы не ежегодный отчёт господину У, я бы и забыла, что мой павильон — часть их владений. Но всё-таки «мёртвый верблюд больше лошади»: хотя внешне «Каменная ладья» утратила былое влияние, никто не решается её задевать».

Пока Хунгу говорила, я размышляла о том, кто мог меня разыскивать и притом описать мою внешность. Значит, тот, кто меня ищет, видел меня. Чанъань, таинственный купец… в голове мелькнула картина, как я сижу на коне с Сяо Хо. Может, это он?

Повозка остановилась у дома. Хунгу сразу посерьёзнела, приосанилась — с лица её исчезла привычная игривость.

Господин У, убедившись, что мы вышли, подошёл к воротам. Снаружи ничто не отличало этот дом от обычного купеческого жилища, только на табличке было вырезано: «Дом Камня».

Господин У тихонько стукнул кольцом в дверь и тут же отступил в сторону, низко поклонившись. Хунгу тотчас встала за ним, руки по швам.

Вот это порядки! Я усмехнулась про себя и тоже встала за Хунгу.

Дверь бесшумно открылась; на пороге показался старик с длинной бородой. Господин У тут же отвесил глубокий поклон: «Дедушка, это я, Сяо У, приветствую вас!» — и Хунгу поклонилась вместе с ним.

Старик махнул рукой, чтобы он выпрямился, и взглянул на меня: «Это та, которую ты искал?»

Господин У с улыбкой ответил: «Да, искали-искали — а она оказалась прямо у нас под носом. Обстоятельства примерно совпадают. Как полагаете, она та самая?»

Старик сказал: «Уж не знаю. Двух предыдущих сразу же развернули назад». Он повернулся и пошёл вперёд. Господин У поспешно пошёл следом, а мы с Хунгу за ним. Старик привёл нас в малую гостиную: «Садитесь». И вышел.

Мальчик лет десяти поднёс чай; господин У встал и слегка поклонился в знак благодарности. Мы с Хунгу, хоть и удивлённые, сделали то же.

Мальчик разлил чай, улыбнулся и вышел. Как только он скрылся, старик снова появился — теперь уже с улыбкой. Господин У подскочил: «Верно?»

Старик кивнул: «Верно. Возвращайтесь по домам; что дальше — хозяин решит сам». Не обращая больше внимания на господина У и Хунгу, он обратился ко мне: «Идём!»

Я взглянула на Хунгу; она кивнула, подбадривая меня. Мне же было интересно, кто же этот таинственный хозяин и не Сяо Хо ли он, поэтому я без колебаний пошла за стариком.

Мы обогнули передние строения, вышли через небольшую круглую калитку и прошли по коридору между двумя стенами. Внезапно передо мной открылся простор: извилистые крытые галереи тянулись над замёрзшим озером. Куда они вели, было не видно; сейчас, среди зимы, взгляд упирался в гладкий лёд и голые ивы с персиками на берегу, но широта вида поднимала настроение.

Оказалось, что дом был устроен хитро: спереди — как обычная усадьба, а за ним — совсем иной мир. Когда мы миновали озеро, краски вокруг ожили: пусть стоял декабрь, бамбуковая роща всё равно зеленела, и эта сочная зелень радовала глаз.

Старик оглянулся и, увидев моё лицо, улыбнулся: «Если понравится, ещё зайдёшь сюда. Я тоже люблю эту рощу: летом в ней прохладно, а зимой она полна жизни. Мы называем это место Бамбуковый павильон. А вокруг озера есть ещё Павильон сливы, Орхидейный и Хризантемовый». Я улыбнулась и пошла быстрее, чтобы поравняться с ним.

В конце бамбуковой рощи виднелся изящный домик с полуоткрытыми воротами. Старик тихо сказал: «Иди». Поняв, что он не войдёт, я поклонилась ему, а он отпустил меня жестом.

В углу двора были навалены крупные серые камни, а между ними рос густой бамбук. На камнях сидели белые голуби. Зелень и белизна — всё сверкало чистотой.

Навстречу солнцу сидел мужчина в тёмно-зелёной одежде. На коленях у него покоился голубь. Рядом стояла жаровня с водой, которая кипела уже невесть сколько; клубы пара на морозе превращались в туман, и неподвижная фигура казалась призрачной.

Это был он! Где бы он ни был — в пустыне или в Чанъани, — даже самый обычный пейзаж с ним становился незабываемым.

Мне не хотелось нарушать эту картину. Я подняла глаза к солнцу — хоть и зимнее, оно слепило. Прищурившись, я перевела взгляд на него. Он уже смотрел на меня — чёрные зрачки сияли, как драгоценные камни.

Он указал на бамбуковое сиденье рядом и с улыбкой спросил: «Нравится тебе в Чанъани?»

От этого простого знакомого вопроса у меня вдруг потеплело на душе. Все вопросы, роившиеся в голове, показались неважными. Важно было только одно — что мы снова встретились.

Я легко села рядом с ним: «Когда я приехала, всё думала, как бы прокормиться, а потом всё время была в павильоне Хунгу. Так что я почти ничего и не видела».

Он, чуть улыбнувшись, сказал: «Вижу, ты устроилась неплохо. Хунгу — мастерица: теперь ты выглядишь как настоящая столичная барышня».

Я вспомнила, как мы впервые встретились у Лунного Колодца, и мне стало и смешно, и немного досадно: «Я всегда была хороша, просто у меня не было нужной одежды».

Один из мальчиков бесшумно вышел из дома с подносом, поставил его перед нами и протянул мне чашу. Взглянув на него, я чуть не вскрикнула: «Гоувацзы?!»

Мальчик строго и важно отрезал: «Отныне зови меня Ши Фэн. Гоувацзы осталось в прошлом, когда я, как герой-неудачник, проходил через трудные времена».

Глядя на его серьёзное лицо, я едва сдержала смех и поспешно сказала: «Да-да, Ши Фэн, господин Ши. Как же ты здесь оказался?»

Он сердито глянул на меня: «Меня привёл сюда господин Девятый». И чинно удалился.

Господин Девятый объяснил: «Сяо Фэн (маленький Фэн), поскольку его дед был тяжело болен, заложил твои вещи, что лежали у них. Старший приказчик той лавки как раз ездил со мной в Западный край и узнал ту одежду. Он доложил мне. Я увидел, что Сяо Фэн почтителен к старшим, смышлён и способен к торговле, и взял его к себе».

Я кивнула. Значит, именно по этой одежде они вышли на меня, когда я оказалась в беде в Чанъани. «А как здоровье дедушки?»

Господин Девятый, грея руки над жаровней, ответил: «Старость — не болезнь; он жил без крова, голодал, но теперь за ним ухаживают. Сяо Фэн всё беспокоился о тебе, навести его не забудь».

— Обязательно, даже если бы ты не напомнил.

— Хунгу тебя не обижала? — спросил он.

— Нет, — поспешно сказала я.

— Чего ты испугалась? — улыбнулся он.

— Мало ли у вас порядки! А вдруг — как в Западном крае — в наказание рубят руки? Такую красавицу было бы жалко.

Он задумался: «Это не просто твоя ссора с Хунгу. Если сейчас не вмешаться, другие могут последовать её примеру, а пострадают слабые девушки».

Я взглянула на него: «Хунгу обещала мне, что больше никогда так не сделает. Нельзя ли найти способ уладить дело миром?»

Он вдруг усмехнулся: «Пусть старый У сам голову ломает — его же люди оплошали. Не мне тут потеть». До этого он был спокоен и серьёзен, а теперь в голосе появились озорные нотки. Я невольно фыркнула.

Зимнее солнце садится рано. Стало холодать. Я взглянула на его ноги и сказала: «Мне что-то зябко».

Он взял голубя на руки и подбросил — тот взмыл ввысь. Сделав приглашающий жест, он покатил своё кресло к дому. Я хотела было помочь, но вспомнила, как он выходил из повозки при первой встрече, и передумала.

У самых дверей створки сами открылись, хотя внутри никого не было. Я удивлённо оглянулась. Он объяснил: «Под полом у входа встроен механизм, когда кресло наезжает — открывает дверь».

Я попыталась разглядеть что-нибудь необычное в каменном полу, но ничего не увидела и, мысленно восхитившись хитроумием, вошла следом.

Весь дом был приспособлен под кресло: ни порогов, вещи — на уровне руки. Стол был не низкий, как принято в ханьском обиходе, а на высоте удобной для сидящего в кресле — как у варваров. Наверное, он был первым в Чанъани, у кого появилась такая высокая мебель.

Он предложил мне сесть. Я увидела на столе сладкие хворостинки, вспомнила, что с утра ничего не ела, и проглотила слюну. Желудок предательски заурчал.

Он как раз наливал чай и, услышав звук, обернулся. Я смутилась: «Что, не слышал, как урчит от голода? Я бы съела те хворостинки».

Он улыбнулся: «Это для украшения — к празднику. Перекусить можно, но не наедаться. Я велю кухне приготовить обед. Что бы ты хотела?»

Я обрадовалась, но тут же нахмурилась: заказывать еду я не умела. Подумав и махнув рукой, я сказала: «Да что угодно. Главное — чтобы было мясо, большими кусками. А не так, как у Хунгу — мясо режут тоненькими полосочками. В первый раз интересно, а потом тоска».

Он улыбнулся, дёрнул за верёвку у стены. Прибежал Сяо Фэн. Хозяин распорядился: «Вели кухне сделать тушёную свиную рульку и пару овощных блюд». Потом, глянув на меня, добавил: «Побыстрее».

Он поставил чайный поднос к себе на колени и подкатил ко мне. Я делала вид, что не замечаю, как чай вот-вот прольётся, и спокойно взяла хворостинку. Когда он поставил передо мной чашку, я взяла её, подула и отпила маленький глоток, закусывая хворостинкой.

Казалось, он был доволен; он тоже отпил из своей чашки: «Ко мне редко приходят гости, так что это мой первый опыт, как хозяина. Прошу не взыскать».

Жуя, я проговорила: «У тебя, наверное, много братьев и сестёр? Наверное, есть и десятый?»

Он ответил спокойно: «Я единственный в семье. Отец хотел много детей и с детства велел называть меня Девятым господином — на счастье. Привыкли. Название осталось, хотя завет не исполнился».

Я проглотила пищу: «А у меня в семье — я и моя волчья стая. Того, кого ты видел в тот раз, я считаю младшим братом».

Он улыбнулся: «Твои люди говорят, что тебя зовут Цзинь Юй (Золото и Нефрит)?»

Я кивнула: «А тебя как зовут?»

«Мэн Симо».

Я удивилась: «Но ты не из семьи Ши? Разве ты не хозяин «Каменной ладьи»?»

— Кто сказал, что хозяин «Каменной ладьи» носит фамилию Ши (Камень)?

Я прикусила язык: «Ну, я прочитала «Дом Камня» на табличке и подумала. Симо — Западная пустыня — звучит совсем не по-китайски».

Он усмехнулся: «А ты — Цзинь Юй, но я не вижу в тебе ни золота, ни нефрита».

Я мягко сказала: «Пока нет, но всё будет».

Сяо Фэн принёс короб с обедом. Как только он открыл его, по комнате поплыл аппетитный запах. Я мигом подлетела к столу, потом, спохватившись, обернулась на хозяина. Он великодушно сказал: «Ешь, пока горячее. Я не голоден, так что не стану тебе составлять компанию».

Я набросилась на мясо. Просяная каша и овощи остались нетронутыми — я сосредоточилась только на рульке. Он подкатил кресло напротив и пододвинул ко мне оставленные в стороне овощи: «Ешь и овощи». Я покосилась на них, но не обратила внимания. Он добавил: «Чтобы девушка была свежей и красивой, надо есть зелень».

Я опешила. Бывает такое? Он говорил серьёзно, не шутил. Я в нерешительности переводила взгляд с рульки на зелень и обратно. Выбирая между красотой и удовольствием от еды, я всё-таки взяла овощи. Он улыбнулся и отвернулся к окну.

Сытый человек всегда счастлив! Довольная своим желудком, я вдыхала аромат чая и чувствовала, что жизнь прекрасна.

Попивая чай, я обдумывала, как быть дальше, а потом, отставив чашку, кашлянула и улыбнулась ему. Он взглядом показал: говори.

«В общем… видишь ли, у Хунгу мне жилось неплохо: и еда, и кров, и многому я училась. Но теперь, после твоего появления, она, конечно, не решится оставить меня у себя. А денег у меня нет. В народе говорят: кто силён — тот и отвечает. Я вижу, у тебя дом полная чаша, так что берёшь на себя заботу обо мне?» — выпалила я на одном дыхании и уставилась на него с надеждой.

Он смотрел на меня с улыбкой и долго молчал. Мне стало жарко, и я отвела глаза, уставившись в пол: «Я умею читать, считать, у меня есть силы, и я не глупа. Может, в твоих лавках нужен помощник?»

— Ты хочешь остаться в Чанъани?

— Я только что приехала и пока уезжать не собираюсь. Когда уеду — не знаю.

— Живи пока у меня. Подумаем, что тебе подойдёт. А сама тоже подумай, что тебе нравится и чем ты хотела бы заниматься.

У меня гора с плеч свалилась. Я встала и поклонилась: «Большое спасибо. Я не буду жить у тебя даром — могу делать то же, что Сяо Фэн».

Он покачал головой: «Ты не Сяо Фэн. Он ученик «Каменной ладьи», и мы приучаем его к дисциплине».

— А я кто?

Он чуть помедлил: «Ты — моя гостья». В груди шевельнулось что-то вроде лёгкого разочарования, но он добавил: «И старый друг, которого я встретил вновь». Я опустила голову, прикусила губу и улыбнулась — ничего не ответила.

За несколько дней я изучила весь «Дом Камня» вдоль и поперёк. Я снова встретила тех двух мужчин в пурпурном и чёрном, которых видела у Лунного Колодца; их звали Ши Цзиньянь и Ши Шэньсин. Имена их позабавили меня: «Цзиньянь» — «говорит, что недостаёт», а «Шэньсин» — «действует как надо» — оба оправдывали свои имена. Второй больше молчал.

Когда они узнали, что я живу в Бамбуковом павильоне, Цзиньянь возмутился: «Как такое возможно? Господин Девятый любит тишину; даже Сяо Фэн и его товарищи не ночуют здесь. А тебе он разрешил?» Шэньсин только бросил на меня долгий взгляд и уставился в пол. Ему бы подошло имя «Ши Бусин» — «Бездействующий».

Они вдвоём вместе с главным бухгалтером Ши Тяньчжао вели почти все дела «Каменной ладьи». Каждое утро они приходили в Бамбуковый павильон и подробно докладывали о торговле — у каждого это занимало разное время. Сяо Фэн и ещё трое мальчиков примерно того же возраста (их имена — Ветер, Дождь, Гром и Молния — были под стать) часто слушали эти разговоры в стороне. Во время их визитов я старалась уходить подальше, чтобы не мешать. В тот день, помня о Хунгу и других, я вообще ушла из «Дома Камня».

Последние два дня шёл сильный снег, выходить было трудно; сегодня снегопад кончился, и я могла навестить их.

«Юй, как ты легко одета! Когда снег тает, холодает — я велю служанке принести тебе что-нибудь тёплое», — сказал старый Ши Бо, провожая нас. Я подпрыгнула, помахала руками: «Если я не голодна, мороз мне не страшен. Это не беда!» Старик Ши Бо улыбнулся и велел мне пораньше возвращаться.

Снег перестал, но небо не прояснилось — тяжелые свинцовые тучи нависли низко-низко. Снег лежал глубоко, и ветер поднимал колючие снежные вихри. Почти все прохожие, не имевшие повозок, жались друг к другу и медленно брели. Иногда мимо проносилась карета, обдавая пешеходов снежной жижей. Я велела кучеру криком предупреждать людей и ехать потише; он громко ответил: «Будет исполнено!»

Ворота павильона были заперты, и знакомых красных фонарей, всегда горевших днём и ночью, не было. Я постучала; старуха-привратница сказала: «В эти дни не принимаем…» — но, увидев меня, замолчала, странно повела плечом и закричала Хунгу.

Хунгу выбежала: «Сяоюй! Не забыла нас!»

Я спросила: «Что случилось? Почему не работаете?»

Хунгу, усадив меня возле жаровни, вздохнула: «Всё та же моя беда. Господин У ломает голову, как меня наказать. Он думает, что и слишком строгое, и слишком мягкое наказание будут неуместны. Уже много ночей не спит, а всё никак. Но пускать меня снова с помпой, как ни в чём не бывало, тоже нельзя — вот он и велел закрыть павильон».

Я засмеялась: «Это господин У тебя прикрывает — не хочет тебя наказывать, вот и ищет обходные пути».

Хунгу тронула меня за лоб: «Спасибо тебе. Если бы не ты, даже он не смог бы защитить меня. Кстати, ты видела хозяина? Зачем он тебя искал? Как он выглядит? Сколько ему лет?»

— А остальные девушки? Как они будут жить? Ты о них думаешь? Вместо того чтобы беспокоиться о делах, ты расспрашиваешь меня.

Хунгу рассмеялась: «Ну хорошо, раз не хочешь говорить, не надо. Но скажи хоть, зачем ты ему понадобилась, если, по твоим словам, ты никого в Чанъани не знаешь и родных у тебя нет?»

Я улыбнулась: «Мы однажды встречались — я просто не знала, что он тоже в Чанъани».

Хунгу развела руками: «Воистину, как ни хитри, а против судьбы не попрёшь!»

Мы сидели у огня, болтали, как вдруг вбежала служанка без доклада и выпалила: «Госпожа Шуаншуан ушла! Я не могла её удержать — она меня ещё и отчитала».

Хунгу нахмурилась: «Что она сказала?»

Служанка опустила глаза: «Она сказала: нет резона из-за одного человека закрывать заведение. Если мы не будем работать сегодня и завтра, то на что ей жить? И сказала, что «Небесный аромат» предлагает ей большие деньги; она, мол, из уважения к старому ещё держалась, а теперь видит, что надо уходить. У женщины молодость быстро проходит, и вся жизнь её на этих годах держится — нельзя их терять».

Хунгу сначала помрачнела, но потом успокоилась и велела служанке уйти. Я спросила: ««Небесный аромат» — тоже дело «Каменной ладьи»?»

— Раньше был, а теперь нет. Не знаю, что там случилось. Но в последнее время он разрастается; павильоны же «Каменной ладьи» работают каждый сам по себе. Не пройдёт и времени, как «Небесный аромат» станет единственным в Чанъани. Я человек маленький, не ведаю, что замыслил хозяин, допустив такое усиление.

Хунгу немного помолчала, глядя на угли, потом улыбнулась и встала: «Но довольно об этом, не моя это забота. Мы все засиделись в четырёх стенах, а снег идти перестал. В самый раз любоваться сливами. Раз уж мы не работаем, позову-ка я девушек — поедем подышать воздухом». Я с радостью согласилась.

Мы с Хунгу ехали в одной повозке. Она боялась холода: надела соболью шубу, поверх — тёплые рукавицы. Увидев меня в лёгкой накидке, она принялась завидовать — правда, не тому, что я не мёрзну, а тому, что в трескучий мороз, когда все кутаются, я выгляжу стройной.

Когда мы уже почти выехали из города, поднялся шум. Группы солдат с копьями оттеснили прохожих; пешеходы жались к обочинам, наши кони тоже остановились у чьей-то лавки. В воздухе смешались крики и ржание.

Мне стало любопытно, и я приподняла занавеску. Хунгу, которой всё это было привычно, усмехнулась: «Глупая! Такое в Чанъани — не редкость. Ты ещё не видела, как проезжает император — вот это зрелище и мощь!»

Она ещё говорила, а я уже увидела, как из городских ворот выехала группа всадников. Они двигались неторопливо. Я всмотрелась: все молодые, в парчовых халатах и шубах, на прекрасных конях, вид у них был гордый и беспечный. Я подумала, что счастливы те, кто молоды, знатны, богаты и имеют блестящее будущее.

Вдруг я вздрогнула: среди них был он! Тот самый человек — с суровым лицом, ясными глазами и прямыми бровями — Сяо Хо. Сейчас, в богатом платье, он выглядел иначе, чем в пустыне, но я не сомневалась, что не ошибаюсь. Другие юноши переговаривались и смеялись; он же сидел с плотно сжатыми губами, глядя куда-то вдаль — видно, телом здесь, а мыслями далеко.

Хунгу, заметив моё замешательство, спросила: «Что случилось?»

Я указала на Сяо Хо: «Кто это?»

Хунгу прикрыла рот рукой и засмеялась: «Сяоюй, у тебя отличный вкус! Все эти юноши — из аристократических семей, но самый необычный — именно он. И он до сих пор не женат и даже не помолвлен».

Я с упрёком взглянула на неё: «Хунгу, из тебя вышла бы отличная сваха. Как жаль, что ты выбрала не ту стезю!»

Хунгу, показывая пальцем на Сяо Хо, заговорила: «Его тётка — императрица, дядя — главнокомандующий; его имя гремит от хунну до Западного края, а доходы от его владений составляют 8700 дворов. Он — Хо Цюйбин. Искусен и в седле, и в рукопашном бою. В Чанъани известен как забияка и своевольник; внешне тих и безразличен, но нрав у него крутой: даже перед дядей, главнокомандующим, перечит открыто. И все эти его черты пришлись по душе императору — тот его опекает, и никто в Чанъани не смеет перечить Хо Цюйбину».

Я смотрела на его фигуру в седле, и на душе смешались разные чувства. Когда мне было хуже всего, когда я искала его в Чанъани, — его не было. Когда я попала в «Дом Камня» и думала увидеть его на другом конце галереи, его там не было. А сейчас, в самый неожиданный миг, он возник передо мной. Я догадывалась, что он из знатного рода, но чтобы быть племянником императрицы и великого полководца — этого я не представляла.

Он, словно почувствовав мой взгляд, повернул голову и окинул взглядом толпу. Я мгновенно опустила занавеску.

По дороге Хунгу несколько раз пыталась заговорить со мной, но я отвечала рассеянно, только чуть улыбаясь. Она умолкла и стала разглядывать меня.

Наконец она тихо сказала: «Не стоит недооценивать себя! Всю жизнь мне не везло: в молодости я жила только сердцем, не думая о будущем. Теперь, когда я всё поняла, старость не за горами. Ты молода, красива, умна — в Чанъани всё возможно. Взять хотя бы императрицу Вэй: она была дочерью рабыни и безродного человека, выросла в доме принцессы, а потом, благодаря своей красоте, вошла в императорский дворец и стала матерью всей страны. Или великого полководца Вэй Цина — он был пастухом, голодал, терпел побои, а потом прославился в войнах с хунну и поднялся до высших должностей».

Я обернулась и обняла Хунгу: «Дорогая сестра, не в том мои мысли. Я просто размышляю о прошлом. Твой пример, конечно, показывает: в этом мире, где знатность — не всё, даже женщина может сказать: «Генералы и министры — не от рождения!»»

Хунгу задумчиво повторила: «Генералы и министры — не от рождения…» — и, казалось, глубоко ощутила эти слова. Она спросила: «Откуда ты это взяла? Если бы я в молодости понимала такие вещи, моя жизнь была бы иной».

Хунгу, гордая своей красотой и умом, явно превосходившая других, теперь, когда молодость уходила, всё ещё боролась с ветром в этой жизни. Она таила горечь, но против судьбы ничего не могла поделать.

Снег и красные сливы — прекрасное сочетание. Я смотрела, но душа моя была не здесь; я лишь улыбалась. Хунгу тоже была озабочена и, глядя на цветы, казалось, стала ещё печальнее.

Когда мы вернулись, уже стемнело. Хунгу и другие девушки поехали в павильон, а я — в свой «Дом Камня».

В Бамбуковом павильоне господин Девятый сидел один при лампе и читал. Жёлтый свет лампы окутывал его теплом. У меня вдруг защипало в глазах: раньше, когда я задерживалась в гостях, отец тоже ждал меня за книгой при свете лампы. Одна лампа, один человек — но это и есть тепло.

Я стояла у входа; уют и покой из комнаты переливались в моё сердце и успокаивали его после долгого тревожного дня. Он, как будто почувствовав, поднял голову и улыбнулся: «Что стоишь в дверях?»

Я вошла: «Я навещала Хунгу, а потом мы ездили за город смотреть сливы».

Он мягко спросил: «Ты ужинала?»

— Ужинать не ужинала, но Хунгу взяла с собой много еды; мы ели и смотрели — так что я сыта.

Он чуть кивнул и замолчал. Я помедлила и спросила: «Почему ты позволяешь павильонам «Каменной ладьи» действовать врозь, вместо того чтобы объединиться против конкурентов? Они же только мешают друг другу. В городе говорят, что внутри «Каменной ладьи» разлад и хозяин не в силах ничего сделать».

Он отложил бамбуковые планшеты и с лёгкой небрежностью ответил: «Они правы — я действительно истощён и бессилен».

Я покачала головой, помолчала и сказала: «Ты говорил, чтобы я подумала, чем хочу заниматься. Я подумала. В других делах я не разбираюсь, а в павильонах что-то знаю. К тому же я женщина, и это моя стезя. Позволь мне начать с павильонов — хотя бы вести учёт или помогать по хозяйству».

Господин Девятый, улыбнувшись, согласился: «Раз ты решила, завтра я поговорю с Шэньсинем, и он подыщет тебе место».

Я поклонилась: «Благодарю!»

Он подкатил кресло, взял небольшой свёрток и протянул мне: «Возвращаю владельцу».

В свёртке было то самое голубое платье из Лоуланя. Я провела рукой по ткани — хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Никакое «спасибо» здесь не подходило.

❗примечание❗

1. Название «Падающая заря» (落霞) — это типичный поэтический образ в китайской культуре: вечерняя заря, закат ассоциируются с красотой, быстротечностью и меланхолией. Название увеселительного заведения намекает на то, что там ценятся чувственность, искусство и мимолётность удовольствий.

2. «Песнь Великой пустыни» (大漠谣) — само название романа отсылает к мотиву пустыни как символа свободы, судьбы и странствий. Встреча в центре Чанъани с тем же человеком, что и в пустыне, подчёркивает тему судьбы.

3. «Генералы и министры — не от рождения» (王侯将相，宁有种乎) — это известная фраза из восстания Чэнь Шэна (209 г. до н. э.), выражающая идею о том, что знатность не определяется происхождением, и каждый может достичь высокого положения благодаря своим способностям. Здесь она иронично переосмысляется применительно к судьбе женщины в столице, где даже бывшие рабыни становятся императрицами.

4. Хризантемы и кизил — упоминания этих растений отсылают к празднику Двойной Девятки (9-й день 9-й луны), когда было принято пить хризантемовое вино, есть лепёшки с кизилом и выходить на природу, чтобы отогнать несчастья. Это подчёркивает атмосферу праздника, в котором героиня не участвует, — её изоляция.

5. Песня «Седая голова» (白头吟) — одна из древнейших китайских песен о любви, приписываемая поэтессе Чжо Вэньцзюнь. В данном контексте — символ любовного мастерства, которое героиня только осваивает.

6. Сравнение с историческими красавицами (Мэйси, Дацзи, Бао Сы) — это известные наложницы и фаворитки древних царей, которым приписывалось крушение династий. Героиня, сравнивая свою судьбу с ними, иронизирует: она не только не погубила государство, а в первую очередь «погубила» себя.

7. «Мёртвый верблюд больше лошади» (瘦死的骆驼比马大) — китайская поговорка, означающая, что даже пришедшее в упадок, но некогда большое дело сохраняет остатки былого могущества.

#ТунХуа #ПесньВеликойПустыни

#大漠谣 #桐华

#ПереводНовелл #Китай