Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 5 [«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 5. Тени на окне

Это был шестой день представления «Цветов и луны». Хотя цены на билеты уже выросли в несколько раз, все места в павильоне были распроданы — и на сегодня, и на завтра, и на послезавтра.

Поскольку я заранее объявила, что каждый, в зависимости от своей роли в спектакле, получит долю от выручки в конце месяца (не считая личных подарков от гостей), все девушки в павильоне ходили с сияющими лицами. Даже на губах Фан Жу появилась лёгкая улыбка. Благодаря этой песне она стала знаменитостью, и её гонорары уже почти сравнялись с самыми дорогими певицами «Небесного аромата». И даже если гость готов был заплатить, он ещё должен был получить её согласие. Поэтому для большинства людей единственная возможность увидеть её оставалась — раз в день, на представлении «Цветов и луны».

В зале, помимо мест внизу за столиками, были устроены отдельные кабинки на возвышении. Их занавеси из прозрачной ткани и бамбука можно было поднимать или опускать, что позволяло знатным дамам и важным гостям слушать музыку и смотреть танцы, оставаясь в уединении.

Я усадила Ли Яньняня с братом и сестрой в одну из таких кабинок. Ли Яньнянь запротестовал: «Юйнян, мы могли бы сидеть и внизу, незачем занимать такое хорошее место».

Я улыбнулась: «Я специально оставила эти места непроданными. Пусть они не пустуют, мастер Ли, сидите спокойно».

Ли Янь взглянула на меня — её глаза блеснули, словно спрашивая: «Для кого ты их приберегла?» Я слегка повернула голову и усмехнулась: «Угадай».

Вдруг вбежала служанка, даже не поздоровавшись с Ли Яньнянем: «Хунгу просит хозяйку поскорее прийти. Прибыли важные гости, и Хунгу считает, что лучше, если хозяйка примет их сама».

Я резко встала, на мгновение замерла, а затем медленно опустилась обратно. Служанка в недоумении смотрела на меня.

Ли Янь улыбнулась: «Дождалась тех, кого ждала?»

Я кивнула: «Похоже на то. Хунгу выросла в Чанъани и видала виды; не стала бы она меня звать без причины».

Ли Янь спросила: «Нам освободить кабинку?»

Я покачала головой: «Есть ещё свободные комнаты». Я сделала глоток чаю, привела мысли в порядок, не спеша встала, оправила платье и вышла.

Хунгу вела по галерее двоих. Увидев меня, она заметно расслабилась.

Сяо Хо — нет, Хо Цюйбин — был в нефритовом венце и богатых одеждах, с бесстрастным лицом. Увидев меня, он резко остановился.

Я с лёгкой улыбкой приблизилась и поклонилась: «Господин Хо почтил «Падающую зарю» своим присутствием — это делает наш скромный павильон поистине сияющим».

Он окинул меня взглядом, и вдруг на его лице появилась улыбка: «Ты действительно приехала в Чанъань!» Хунгу смотрела то на меня, то на Хо Цюйбина в полном замешательстве.

Я хотела немного подразнить его, но его смех был так беззаботен, что в нём не было и тени смущения. Чуть обидевшись, я отступила в сторону, чтобы пропустить его вперёд.

Но не успели мы сдвинуться с места, как прибежала ещё одна служанка, подобрав юбки. Хунгу строго одёрнула её: «Что за вид! Даже если спешишь, надо сохранять достоинство».

Служанка остановилась и с обидой посмотрела на меня. Я спросила: «В чём дело?»

Переведя дух, она ответила: «Прибыл господин У, а с ним какой-то очень изящный молодой человек лет двадцати — но господин У назвал его господин Ши Сань. И кажется, в экипаже был ещё кто-то».

Я ахнула, подобрала юбки и побежала, но тут же опомнилась, обернулась и торопливо поклонилась Хо Цюйбину: «Прошу простить меня, господин, внезапное дело». Крикнула Хунгу: «Проводи господина Хо на место!» — и стремглав выбежала наружу. Служанка кричала мне вслед: «Они у боковых ворот!»

Господин Девятый медленно катил своё кресло; позади шли господин У, Тяньчжао и Ши Фэн. Не добежав, я уже кричала: «Почему вы не прислали весточку?»

Господин Девятый улыбнулся: «Мне просто захотелось увидеть, чем это ты так занята, что вчера не ночевала дома».

Я, сморщив нос, рассмеялась и пошла рядом с ним: «Вчера я не работала, а любовалась красавицей. Я вас с ней познакомлю». Он улыбнулся в ответ.

Я подвела их к краю крытой галереи и, смеясь, сказала: «Прошу вас, господа, подняться по лестнице. И тебя, маленький господин Ши, тоже».

Господин У и Тяньчжао переглянулись, но не двинулись с места. Ши Фэн, видя, что они не двигаются, тоже замер. Тогда господин Девятый сказал: «Идите, я потом подойду».

Все трое поклонились и направились к лестнице. А я провела господина Девятого в крошечную тесную комнатку — вернее, это был просто деревянный ящик, где мы едва помещались вдвоём, и я не могла выпрямиться во весь рост, поэтому опустилась на колени рядом с ним.

— Извините, но для безопасности я не решилась сделать его больше, — сказала я виновато.

Я закрыла дверцу и дёрнула за маленький медный колокольчик. Через мгновение ящик начал медленно подниматься. Господин Девятый помолчал, потом спросил: «Это вроде строительного подъёмника? Ты специально сделала?» Я тихо ответила: «М-м».

В темноте стояла полная тишина, такая глубокая, что я слышала биение собственного сердца. Масляная свеча лежала на расстоянии вытянутой руки, но я не стала её зажигать. Господин Девятый тоже промолчал. Мы оба молчали в этом тесном пространстве. Едва уловимый аромат лекарственных трав, исходивший от него, разливался в воздухе, касался моего лица, проникал в мысли и незаметно опутывал сердце.

Когда мы поднялись, представление уже началось. Я помогала господину Девятому заваривать чай, как вдруг господин У шепнул мне: «Тебе бы всё же заглянуть к Хунгу. Ты свалила на неё всю работу, так не годится».

Господин Девятый услышал наш шёпот, обернулся и сказал: «Юй, если у тебя дела — иди».

Я подумала и передала чайные принадлежности Тяньчжао, а сама вышла из кабинки.

Хунгу, увидев меня, сунула мне в руки поднос с чаем: «Я больше не выдержу! Лицо господина Хо может заморозить кого угодно. С тех пор как он вошёл, мне кажется, я снова в трескучем январе, а на мне всего лишь весеннее платье. Я улыбалась, придумывала тысячи тем для разговора, а он даже бровью не повёл. Я уже думала, что мы чем-то прогневали главнокомандующего Вэй Цина, но вместо этого на нас нагрянул самый холодный и грозный человек в Чанъани. Но когда появилась ты, он вдруг улыбнулся. Я не понимаю, в какие игры вы играете, но если я продолжу в них играть, мне не сносить головы». С этими словами она попыталась уйти.

Я загородила ей путь: «Ты не уйдёшь».

Хунгу обошла меня: «Ты же хозяйка — вот теперь твой звёздный час. А мы, мелкие сошки, годимся только на подхвате». Она быстро удалилась, я осталась смотреть ей в спину.

Я крикнула ей вслед: «Без совести!»

Хунгу обернулась и улыбнулась: «Что важнее — совесть или жизнь? И потом, хозяйка, я в тебя верю — я поддерживаю тебя морально, я твой боевой клич».

Вздохнув, я с подносом в руках медленно направилась к кабинке. Слуга у двери, увидев меня, распахнул её; я слегка поклонилась в знак благодарности и вошла. Этот господин Хо, о котором говорили, что он может изменить климат, сидел на циновке с каменным лицом и смотрел на сцену.

Я поставила поднос на стол и почтительно подала чашку. Он не обращал на меня внимания, и я тоже не стала заговаривать, а повернулась к сцене.

Хо Цюйбин рассеянно взял чашку и отпил глоток. В это время на сцене появилась Цюсян, игравшая полководца: она размахивала бутафорским мечом, танцевала и пела, понося жадных и кровожадных хунну и клянясь защищать страну. Хо Цюйбин неожиданно фыркнул и выплюнул чай. Он опёрся на стол, одной рукой держа чашку, низко опустил голову, и всё его тело тряслось от смеха, так что чашка вот-вот могла упасть.

Я поспешно обошла стол, выхватила у него чашку и поставила на место, затем платком вытерла пролитый чай. Он с трудом сдерживался и, указывая на сцену, выдавил: «Если бы главнокомандующий Вэй был таким, то это хунну убили бы его, а не он — их».

Я вспомнила могучие фигуры хунну в седле, и сердце кольнула горечь. Я попыталась встать и вернуться на своё место, но он удержал меня за руку. Я вопросительно взглянула на него. Он сказал: «В этом представлении стоит смотреть только ту, что играет принцессу. Остальное неинтересно. Садись, поговорим, я хочу тебя кое о чём спросить».

Я слегка поклонилась: «Слушаюсь, господин Хо».

— Сяоюй, тогда я не мог сказать тебе, кто я. Ты по-прежнему можешь звать меня Сяо Хо, — сказал он с некоторой досадой.

— Теперь ты веришь, что я китаянка?

— Не знаю. Ты появилась весьма загадочно, прекрасно знаешь западные земли, называешь себя китаянкой, но ничего не знаешь о Китае. Если бы мы не заподозрили неладное — разве это было бы нормально? Но когда мы проехали вместе часть пути, мы убедились, что по крайней мере ты не желаешь нам зла. Но тогда я был переодет и не мог открыть тебе правду.

Я опустила голову и молчала — всё, что он сказал, было разумно.

Он тихо спросил: «Сяоюй, ты принимаешь мои объяснения?»

Я подняла на него глаза: «Я знаю Западный край, потому что выросла среди волков — у нас природное чутьё, мы не теряемся в пустыне. Я действительно никогда не жила при дворе Хань и ничего не знаю о нём. Я считаю себя китаянкой потому, что здесь — я приложила руку к груди, — я китаянка. А может быть, я не принадлежу никому — я принадлежу стае. Это всё, что я могу сказать. Ты веришь мне?»

Он посмотрел мне в глаза и кивнул: «Верю. Остальное, возможно, ты расскажешь мне когда-нибудь».

Только уверенный в себе человек часто смотрит собеседнику прямо в глаза. Хо Цюйбин, без сомнения, был именно таким. Я встретилась с ним взглядом на мгновение, а потом отвела глаза — я не хотела заглядывать в его душу и не желала, чтобы он заглядывал в мою.

Он спросил: «Как долго ты в Чанъани?»

— Около полугода.

Он помолчал и спросил: «Раз ты специально поставила этот спектакль, ты уже знала, кто я. Почему ты не пришла ко мне сразу? И если бы я, даже услышав об этом спектакле, не пришёл смотреть?»

Он решил, что всё это представление устроено ради него. Поистине самоуверенность зашкаливает. На моих губах появилась лёгкая усмешка: «Когда я хотела тебя найти — я не знала, где ты. Когда я узнала, где ты, — мне уже было всё равно, увижу я тебя или нет».

Он посмотрел на меня, и лицо его мгновенно похолодело: «Какова же тогда цель твоего спектакля?»

Я слушала нежный голос Фан Жу, но не отвечала.

Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулак: «Ты хочешь попасть во дворец? Я думал, ты — редкий цветок из пустыни, но оказалось, ты просто хочешь стать фениксом».

Я покачала головой и рассмеялась: «Нет, зачем мне лезть в это осиное гнездо?» Всё, что я пережила в ставке хуннского царя, давно научило меня: самый пышный дворец — это на самом деле царство мёртвых.

Его лицо чуть смягчилось, он взглянул на Фан Жу: «Ты прочишь её в придворные?»

Я улыбнулась и покачала головой: «У неё простые мечты — найти надёжное место или хотя бы обеспечить себя на всю жизнь. Я не заставляю других делать то, чего не хочу сама. И кроме того, я не думаю, что она сможет выжить в таком месте».

— Если не это и не то, то чего же ты добиваешься?

Я повернулась к сцене, где пела Фан Жу: «Я добиваюсь её».

Он приподнял бровь и усмехнулся: «Похоже, ты выросла не среди волков, а среди лисиц. Твой план сработал — принцесса уже слышала о «Цветах и луне» и спрашивала меня, была ли я в «Падающей заре» и видела ли я того, кто поставил этот спектакль».

Я слегка поклонилась: «Благодарю за похвалу». (Отец мой был поистине умной лисой.)

Он задумчиво вслушивался в песню о разлуке и страданиях на сцене.

Я посидела немного в тишине, потом собралась попрощаться, но он заговорил снова: «В твоём спектакле всё тщательно выверено, каждое слово взвешено. И при этом ты без колебаний бросила меня и побежала встречать хозяина «Каменной ладьи». Ты не боялась, что я разгневаюсь?»

Тогда я действительно не подумала, но не жалею. Я ответила осторожно: «Он — мой главный управляющий. Когда приходит начальник, прислуга должна встретить его».

Он равнодушно скользнул по мне взглядом: «В самом деле? А моё положение для тебя ничего не значит?»

Я ещё не успела ответить, как снаружи раздался голос слуги: «Господин, госпожа Хунгу просит разрешения войти».

Хо Цюйбин нетерпеливо сказал: «Говори прямо».

Хунгу торопливо заговорила: «Господин Хо, я вынуждена беспокоить вас, прошу простить. Юйнян! Мне передал Ши Фэн, что хозяин «Каменной ладьи» в гневе и сурово отчитывает господина У».

В гневе? Это был худший из возможных исходов, которых я опасалась. Я прижала ладонь ко лбу и сказала: «Поняла, сейчас иду». Извинилась перед Хо Цюйбином: «Мне пора. Ты, я вижу, не мелочный человек, так что не сердись. А мне сейчас идти на выговор — и так достаточно тяжко».

— Неудивительно, что принцесса удивляется, что «Каменная ладья» изменила свои обычаи. Ты, как прислуга, весьма смела: без разрешения хозяина ставить спектакль о личной жизни императорской семьи.

Я не ответила, медленно вставая. Он вдруг спросил: «Мне пойти с тобой?»

Я на мгновение опешила, потом поняла, что он предлагает поддержку, и, почувствовав тепло, улыбнулась и покачала головой.

Он лениво усмехнулся, как бы шутя: «Не слишком терпи обиды. Если «Каменная ладья» от тебя откажется — я возьму тебя в свой дом». Я метнула на него взгляд и вышла.

Хунгу, увидев меня, схватила за руку. Её рука была ледяной. Я сжала её: «Что случилось?»

— Я сама не знаю. Меня не подпускают. Мне тайком передал мальчик Ши Фэн, чтобы я скорее нашла тебя: господин У стоит на коленях и отчитывается. Похоже, из-за спектакля.

— Не бойся, я отвечаю за всё, — сказала я.

Хунгу тихо ответила: «Ты не знаешь правил «Каменной ладьи»: когда-то один человек в одну ночь из богача превратился в нищего и умер с голоду. Есть и другие наказания, о которых я даже не знаю. С каждым мгновением мне всё страшнее».

Мне тоже становилось не по себе, но я улыбнулась: «Даже если что — то я отвечаю, а вы ни при чём». Хунгу, полная тревоги, молча пошла со мной.

У дверей нас остановил Ши Фэн. Он посмотрел на Хунгу и сказал: «Она не может войти». Хунгу хотела ждать снаружи. Я сказала: «Спектакль скоро кончится — присмотри там, чтобы в такой момент не случилось чего-то непредвиденного, иначе господину У будет ещё хуже». Она согласилась и ушла.

Я обратилась к Ши Фэну: «Спасибо тебе». Он фыркнул, глядя в небо: «Ты лучше подумай, как будешь оправдываться перед господином Девятым. Не зря третий наставник на уроках говорил, что с женщинами трудно иметь дело».

Я щёлкнула его по лбу: «Ах ты, мальчишка! Посмотрим, как ты будешь говорить, когда женишься».

Глубоко вздохнув, я приоткрыла дверь. Господин У стоял на коленях спиной ко мне. Лицо господина Девятого было спокойным, но в глазах не было обычной теплоты. Тяньчжао стоял сзади, опустив руки. Бамбуковые занавески были опущены, отгораживая шум сцены. В комнате царила торжественная тишина.

Ни господин Девятый, ни Тяньчжао даже не взглянули на меня, когда я вошла.

Человек, управляющий всеми павильонами «Каменной ладьи», стоял на коленях — значит, и мне положено. Я подошла и опустилась на колени рядом с господином У.

Господин Девятый сказал: «Уходи. О том, как наказать тебя, Шэньсин сообщит позже».

Господин У поклонился: «Я сирота, и если бы не «Каменная ладья», меня бы съели бродячие собаки. Я скрыл дела «Падающей зари» от господ — и как бы вы меня ни наказали, я не ропщу. Но мне обидно, что «Каменная ладья» стала такой, какая она сейчас. Мы лучше относились к слугам, чем другие купцы, честно торговали, никого не притесняли, а теперь я должен смотреть, как мои павильоны либо отбирают друг у друга клиентов, либо их продают чужим. Я каждый раз спрашивал господина Ши Эра: почему? А он отвечал только: «Не вмешивайся, просто смотри». Неужели всё, что нажито трудами старого господина и отца, должно пойти прахом? Господин Девятый, как вы потом посмотрите в глаза…»

Тяньчжао оборвал его: «Замолчи! Ты с годами становишься всё наглее. Старый господин учил тебя так разговаривать с господином Девятым?»

Господин У кланялся, голос его дрожал: «Я не смею, я просто не понимаю, я не могу смириться!» — и он разрыдался.

Лицо господина Девятого не изменилось. Он перевёл взгляд на меня. Я встретила его взгляд без тени раскаяния. Он сказал: «Ты меня удивляешь. Имея такой ум, ты, наверное, считаешь, что «Падающая заря» для тебя слишком мала. Ты не ведёшь торговлю, а пытаешься войти в высший свет. Что ты затеяла?»

Господин У вытер слёзы и поспешил сказать: «Юйнян молода и хотела только прославить павильон — это не ошибка. Вся вина на мне: я не предупредил её, а дал ей волю. Наказывайте — я готов отвечать за всё».

Господин Девятый холодно усмехнулся: «Старый У, на этот раз ты ошибся. Присмотрись к словам песен — каждое выверено. Это не мог сделать человек, гонящийся за дешёвой славой. Я смотрел спектакль: он оригинален. Чтобы прославить «Падающую зарю» в Чанъани, достаточно было бы простой истории. Зачем рисковать, затрагивая императорскую семью? За большим риском — большой замысел».

Господин У в изумлении посмотрел на меня. Я с сожалением взглянула на него, потом на господина Девятого и сказала честно: «Да, я сделала это намеренно. Моя цель — привлечь внимание принцессы Пинъян и через неё войти в её круг».

Господин Девятый посмотрел на меня и кивнул: «Амбиции у тебя велики. Но ты оценила, какие могут быть последствия?»

Я спросила: «Последствия? Чего же вы боитесь, господин Девятый? Упадок «Каменной ладьи» может быть по трём причинам. Первая — внутренняя неспособность управлять большим делом. Но я знаю, что это не так. Вторая — упадок «Каменной ладьи» совпал с падением клана Доу и возвышением клана Вэй. Значит, либо «Каменная ладья» была близка к клану Доу и пострадала из-за немилости императора к этому клану, либо она была враждебна клану Вэй, и теперь, когда клан Вэй возвысился, это отразилось на нас».

Тяньчжао поднял на меня глаза. Господин У выглядел так, будто перед ним открылась истина: его лицо выражало то радость, то тревогу. Я продолжила: «Хотя клан Вэй теперь у власти, главнокомандующий Вэй Цин строго следит за своими родичами, запрещая им творить беззакония, и даже не преследует тех, кто когда-то унижал его. Поэтому, если у «Каменной ладьи» не было серьёзной ссоры с кланом Вэй, маловероятно, что их падение связано с ними. В мире деньги и власть неразделимы; любой крупный бизнес неизбежно связан с чиновниками, особенно в Чанъани, где переплетаются интересы множества сил. Я не видела старого господина, но могу представить, каким он был в расцвете сил. Поэтому я думаю, что «Каменная ладья» была близка к клану Доу».

Господин Девятый взял чашку с чаем и отпил: «Раз ты это понимаешь, зачем ты так поступаешь?»

Я ответила: «Если бы это было три-четыре года назад, я бы не решилась. Но сейчас есть возможность изменить ситуацию».

Глаза Тяньчжао и господина У загорелись, они уставились на меня. Но господин Девятый остался невозмутим; он поставил чашку и сказал спокойно: «Госпожа Цзинь Юй, в «Каменной ладье» тысячи людей, которым надо кормить семьи. У них нет ни твоего ума, ни твоих амбиций, и они не готовы рисковать жизнью своих близких в твоей игре. С сегодняшнего дня «Падающая заря» продаётся тебе и больше не имеет отношения к «Каменной ладье». Ты можешь вести свои дела как хочешь. Тяньчжао, едем домой».

В его голосе была такая ледяная вежливость, что она отдаляла от меня всё, замораживая сердце по кусочкам. Я не могла поверить своим ушам, но он больше не взглянул на меня. Он развернул кресло и направился к выходу. Мы с господином У стояли на коленях у двери, и кресло не могло проехать. Глядя на дверь, он сказал: «Прошу вас посторониться». Голос был вежлив до холода, и от этого холода сердце сжималось.

Я резко встала, распахнула дверь и выбежала. Сяо Фэн крикнул: «Сестрица Юй!» — но я не ответила, я хотела только одного — уйти подальше от этого холода.

Пробежав уже далеко, я вдруг вспомнила: а как он будет спускаться? Он ведь не позволит, чтобы кто-то помогал ему. Я стиснула зубы, топнула ногой, развернулась и побежала обратно, чтобы найти того, кто умеет управлять подъёмником, и сказать Тяньчжао и Ши Фэну, как спуститься.

---

«В законах военного дела говорится: полководец получает повеление от государя, собирает войска. На топкой земле не останавливайся, на перекрёстках — вступай в союз, в безвыходном положении не задерживайся, в окружении — хитри, в смертельной ловушке — сражайся. Есть дороги, по которым не ходят, есть войска, на которые не нападают, есть крепости, которые не штурмуют, есть земли, за которые не спорят, есть приказы государя, которые не исполняют»...

Я остановила кисть, задумавшись. Почему? В тот день я была так поражена тоном и выражением лица господина Девятого, что не успела обдумать его слова. Он сказал, что заботится о тысячах людей в «Каменной ладье» и не желает, чтобы я затевала опасные игры. Но ведь когда мы ищем покровительства у властей, мы просто хотим облегчить торговлю, мы не вмешиваемся в политические дрязги, мы стараемся держаться от них подальше. Если даже падение всесильного клана Доу не привело к гибели тысяч людей в «Каменной ладье», то почему, опираясь на осторожную принцессу, мы не могли бы быть в большей безопасности? Если вести дела разумно, в худшем случае нас ждёт лишь постепенный упадок — но разве сейчас нам не хуже? О чём же на самом деле думает господин Девятый? Или причина его скрытой печали не в судьбе «Каменной ладьи»?

Я услышала, как открывается дверь, но не обернулась и продолжала тупо смотреть на переписываемый «Искусство войны» Сунь-цзы.

Ли Янь поставила передо мной кувшин с вином: «Ты собираешься сидеть в четырёх стенах вечно?»

Я отложила кисть и взглянула на неё: «Тебя прислала Хунгу?»

Ли Янь налила вина: «Если бы она не прислала, я бы пришла сама и спросила прямо: ты поселила нас в павильоне не для того, чтобы мы ели и пили задаром?» Она подвинула мне чашу: «Выпей. Это помогает забыть печали».

Я отодвинула чашу обратно: «Это лишь временное облегчение. После вина всё продолжается».

Ли Янь покачала головой, улыбнулась и выпила залпом: «Ты не понимаешь его прелести. Вино позволяет тебе не быть собой, освобождает сердце от тяжести, пусть даже на время — а это лучше, чем ничего».

Я промолчала, взяла чайную чашку и отпила. Ли Янь, медленно прихлёбывая вино, спросила: «Что ты собираешься делать?»

Я задумалась, глядя в чашку, и покачала головой: «Не знаю. Я хотела помочь «Каменной ладье» остановить её упадок, но вдруг поняла, что никому это не нужно, я просто навязывалась. Ли Янь, может быть, я сделала неправильно?»

— Цзинь Юй, как можно задавать такие глупые вопросы? В жизни всё подобно плаванию против течения: нельзя стоять на месте, нельзя спокойно плыть. Если не грести, течение отнесёт тебя назад. Даже если «Падающая заря» попытается удержаться на своём среднем уровне, сможет ли она устоять? «Небесный аромат» становится всё наглее, за ним явно стоит чья-то властная рука, он уже разорил и скупил не один павильон «Каменной ладьи». Неужели ты согласишься когда-нибудь преклонить колени перед ним?

Я многозначительно улыбнулась: «Ты недавно в Чанъани, а знаешь уже немало».

В глазах Ли Янь мелькнула тень, потом она взяла меня за руку и тихо, почти шёпотом, сказала: «Между нами не должно быть секретов. Когда я догадалась о твоём замысле с этим спектаклем, ты тоже поняла, чего я хочу. Мне нужна твоя помощь».

Я не выдернула руку, но и не ответила ей, лишь улыбнулась: «Даже без моей помощи, с твоим умом и красотой ты добьёшься того, что тебе нужно».

Ли Янь посмотрела на меня, потом улыбнулась, отпустила мою руку, подняла чашу и снова осушила её. Её щёки раскраснелись, она стала подобна цветущему персику — краше не придумаешь. Но в её ясных глазах не было привычного блеска — только непроглядная тьма. Она была молода, прекрасна, но лицо её не знало радости, а душа была полна забот.

Вдруг мягкий голос Фан Жу раздался за дверью: «Юйнян, можно войти?» Хотя она спрашивала разрешения, на деле она уже открывала дверь.

Я вздохнула: «И Хунгу тоже подослала кого-то?»

Снаружи раздался смех Хунгу: «Я буду надоедать тебе до тех пор, пока ты не выйдешь из комнаты!»

— Входите все, давайте вместе и обсудим всё, — сказала я.

Ли Янь, как только Фан Жу вошла, накинула вуаль и опустила голову в угол. Фан Жу и Хунгу сели напротив меня. Я убирала бамбуковые планки, когда Хунгу сказала: «Господин У, наверное, уже сказал тебе: «Каменная ладья» больше не будет с нами иметь дело».

Я улыбнулась: «Хунгу, как бы ты ни сказала, я не рассержусь. Но я не решилась бы повторить это при господине У. Он решил продать все свои павильоны, чтобы собрать деньги на торговлю лекарствами. Если мы в срок выплатим выкуп, мы сможем продолжать дело, а если кто-то чужой захочет купить — он будет иметь преимущество, но, если мы заплатим, мы будем сами себе хозяева. Господин У ходит мрачнее тучи, будто его семья погибла. А я, если честно, рада: без «Каменной ладьи» мы можем делать всё, что захотим!»

«Всё продал?» — я опустила голову. Хунгу подождала, но я молчала. Тогда она толкнула меня: «Юйнян, что с тобой?»

Я очнулась и покачала головой, потом сказала: «Я благодарна, что вы готовы идти за мной, но вы подумали, куда я вас могу завести? Что нас ждёт впереди? Возьмём хотя бы этот спектакль — если что-то пойдёт не так, он может прогневать императора, и беда будет нешуточной».

Хунгу усмехнулась: «Я уяснила только одно: если головы полетят, то первой срубят твою, а нас только как соучастниц, по неведению. Если же удача и богатство — ты нас не обидишь. К тому же, я вижу, ты не безумна и не глупа: сама свою голову под топор не сунешь. Так что я спокойна».

Фан Жу теребила шёлковый платок. Когда Хунгу закончила, она подняла глаза и сказала тихо: «Сегодня господин Сунь просил меня выпить с ним, я отказалась. Он был в ярости, но не посмел ничего сделать, потому что знает: мой спектакль смотрели генерал Гунсунь Ао из армии главнокомандующего, сам племянник императрицы господин Хо, племянник главного цензора Ли и господин Ли Саньлан, сын генерала Ли Гуана. Господин Ли Саньлан подарил мне шёлк, а господин Хо — парчу».

Я покачала головой и улыбнулась, глядя на Хунгу. Та сказала: «Ты всё сидишь в своей комнате за книгами, у меня не было случая рассказать тебе всё это».

Фан Жу продолжала: «Я не знаю, что ждёт меня впереди, но одно я знаю точно: если бы не ты, я не имела бы права сказать «нет» господину Суню. И другие сёстры теперь тоже не ходят к тем, кого не хотят видеть. Раньше они терпели из-за денег, но теперь наши выступления приносят хороший доход даже тем, кто играет служанок. А во-вторых, теперь, когда стало известно, кто посещает наш павильон, гости сами не рискуют нас обижать — скорее они боятся нас».

Хунгу, услышав похвалу, смутилась, налила себе вина и отвела глаза. Я засмеялась: «Хунгу, ты за короткое время многого добилась!» Хунгу сделала вид, что занята чаем.

Ли Янь всё ещё сидела опустив голову, будто не слышала нашего разговора. Я взглянула на неё и хлопнула в ладоши: «Ну что ж, продолжим! Пока я в Чанъани, мы будем зарабатывать как можно больше».

Хунгу подняла голову: «Чтобы расширить дело, сейчас прекрасный случай. С тех пор как ты весной взяла павильон, наш доход растёт день ото дня. Если добавить мои сбережения, их как раз хватит, чтобы выкупить «Падающую зарю». Но не у всех есть деньги, чтобы сразу заплатить. Если у нас будут средства, мы сможем…» Я кивнула, показывая, что поняла, но перебила: «Если у всех всё в порядке, давайте разойдёмся. Я несколько дней сидела взаперти, хочу прогуляться».

Фан Жу поклонилась и вышла; Хунгу последовала за ней.

Я повернулась к Ли Янь и сделала приглашающий жест: «Не соблаговолит ли красавица составить компанию и полюбоваться видами за городом?»

Ли Янь грациозно поклонилась: «От такого приглашения невозможно отказаться».

Мы вышли вместе, в глазах у обеих был смех.

Ли Янь спросила: «Ты сегодня вечером собираешься в «Дом Камня»?»

Я вздохнула и не ответила.

Ли Янь сказала: «Хозяин «Каменной ладьи» — странный человек. Зачем бросать прибыльную торговлю павильонами и браться за рискованную торговлю лекарствами с нестабильными ценами? Если тебя всё ещё заботит судьба «Каменной ладьи», тебе стоит выяснить это».

Я перевела разговор на другое, спросив, куда лучше поехать за город в это время года и не устроить ли нам выезд на природу.

У озера росли густые ивы. Несколько служанок играли и шалили у воды. Одна из них сорвала большой пучок ивовых веток и раздала подругам — они стали хлестать их по воде.

В глазах Ли Янь мелькнула тень неудовольствия, она нахмурилась и сказала: «Я пойду к себе», — и поспешно ушла.

Я задумалась над её реакцией: что-то знакомое, но мысль ускользнула. Я отложила её на потом.

Увидев меня, служанки испугались, побросали ветки и поспешили поклониться. Я ничего не сказала, собрала ветки и спросила: «Если воткнуть их в землю, примутся?»

Старшая из девушек ответила: «Сейчас уже не сезон для ив, вряд ли приживутся».

Я сказала: «Отдайте их садовнику, пусть попробует. Может, хоть одна приживётся». Служанки в недоумении взяли ветки. Я мягко пояснила: «Если срываешь цветы, чтобы поставить их в доме или вплести в волосы — это не грех. Если срезаешь иву, чтобы сплести корзину — она послужит делу. Но если срываешь только для того, чтобы потом выбросить — не трогайте их вовсе».

Они вряд ли поняли смысл моих слов, но уловили, что я недовольна тем, что они ломают ивы. На их лицах появился испуг. Я махнула рукой, отпуская их, и они разбежались. Они выросли на плодородной земле Центральной равнины и не понимали, как драгоценна зелень в пустыне.

Я вспомнила отца, вспомнила бескрайнюю жёлтую пустыню на западе, но усилием воли прогнала эти мысли. На душе стало пусто. Я стояла на берегу и смотрела на ивы. «Они не понимают, не понимают… А Ли Янь? Она рассердилась — значит, понимает? Но Ли Янь не из тех, кто плачет над увядшими цветами». Я задумалась над тем, что с её появлением у меня возникло столько загадок, и вдруг меня осенило. Я ахнула — догадка о возможном происхождении Ли Янь пронзила меня, как молния.

В этот миг я услышала позади себя вскрик. Я резко обернулась — за мной стоял Хо Цюйбин. От резкого движения я чуть не наткнулась на него, инстинктивно отпрыгнула назад и только тогда поняла, что позади меня озеро. Я попыталась извернуться, но опоры не было.

Хо Цюйбин протянул руку, чтобы схватить меня, но моё же мастерство подвело меня: я отпрыгнула слишком далеко, наши руки разминулись, и я упала в воду.

Я научилась плавать у волчьего брата — это было, можно сказать, «волчье плавание». От изящества или красоты это было очень далеко. Я плыла к берегу, а Хо Цюйбин на берегу заливался хохотом, держась за живот, чуть не падая на землю: «Ты правда выросла с волками! Этот стиль, этот стиль, ха-ха-ха… Тебе не хватает только открыть пасть и высунуть язык…» — его слова потонули в хохоте.

Я рассердилась. Я плыла, работая руками, как лапами, а потом высунула язык, как волк. Смейся! Он вскрикнул, закрыл глаза рукой и, согнувшись, продолжал хохотать.

Я подплыла к берегу, он протянул правую руку, чтобы помочь мне выйти. Я не хотела его слушаться, но потом передумала и крепко схватила его за руку. Он потянул меня, а я со всей силы рванула его вниз, затаив дыхание и погружаясь в воду.

Неожиданно он не сопротивлялся, только чуть сжал мою руку и позволил утянуть себя в озеро. Когда моя шалость удалась, я хотела выпустить его руку, но он не отпускал меня. Мы смотрели друг на друга сквозь зелёную воду; его чёрные волосы струились вокруг лица, делая его улыбку ещё более дерзкой.

Я оттолкнулась ногами и всплыла. Он всё ещё держал меня за руку. У самого берега он не отпускал. Я нажала большим пальцем на его локтевой нерв, но он отбил руку и перехватил мою вторую. Тогда я улыбнулась, сжала его руки и, используя их как опору, попыталась ударить его ногой в пах. Он, увидев мою коварную улыбку, опустил глаза, вскрикнул и оттолкнул меня: «Ты что, женщина, совсем без сердца? Если бы ты попала, я бы на всю жизнь остался калекой!»

Я подпрыгнула и выскочила на берег. Был май, одежда тонкая, промокнув, она прилипла к телу. Он в воде засмеялся и одобрительно зацокал языком. Не оборачиваясь, я опрометью побежала в дом.

Переодеваясь, я крикнула служанке Синьянь за дверью: «Передай всем: если слуги господина Хо попросят сухую одежду — не давать! Скажи, что мужские халаты все в стирке. Если хотите, могу дать женские». Синьянь озадаченно кивнула и убежала. Я причёсывала мокрые волосы и улыбалась своему отражению. Смеялся надо мной? Посмотрим, кто будет смеяться последним.

За ужином Хунгу сказала: «Господин Хо сегодня пришёл хмурый, посмотрел немного и исчез. Потом его слуги попросили чистую одежду, а у нас твой строгий приказ. Мы не знали, что делать: боялись, что он в гневе разнесёт наш павильон. В Чанъани все знают: можно обидеть главнокомандующего Вэй Цина, но если обидишь господина Хо — готовься к похоронам».

Я подложила Хунгу кусочек еды и спросила с улыбкой: «Ну и что — дала ты им одежду или нет?»

Хунгу скорчила гримасу: «Не дала, но я чуть не умерла от страха. Госпожа, вы можете играть в свои игры, но не впутывайте в них нас, простых смертных. Женщины боятся, а от страха быстро стареют».

Я с трудом сдерживала смех: «А вы видели самого господина Хо?»

— Нет. Он велел подать экипаж прямо к дому, приказал всем удалиться и уехал. Только… только…

— Что «только»? — поторопила я.

Хунгу тоже расхохоталась: «Только там, где прошёл господин Хо, земля была мокрой, как после дождя, а в комнате, где он сидел, циновки были насквозь мокрые». Я бросила палочки, упёрлась рукой в циновку и, держась за живот, захохотала.

С тех пор как император провозгласил конфуцианство единственной доктриной, требования к «благопристойности» стали необычайно строги. «Добродетель исходит из этикета, одежда — его основа» — одежда была основой «правления через ритуал». В Чанъани все, от императора до простолюдина, уделяли огромное внимание одежде. Хо Цюйбин же всегда появлялся в нефритовом венце, с запахом ворота на правую сторону, в широких рукавах и поясе — образец достоинства. На этот раз ему придётся несладко. Если бы кто-то из знати увидел его в таком виде, он стал бы посмешищем при дворе.

Но, вспомнив его дерзкий взгляд, я поняла, что зря смеюсь. Станет ли он переживать? Нет. Он не из тех, кого сковывают правила. Он постарается избежать неловкости, но если его увидят — он либо холодно посмотрит на собеседника, заставив того усомниться, не сам ли он ошибся и не в моде ли сейчас «мокрый стиль», либо с беззаботной улыбкой заставит всех считать, что в этом нет ничего особенного.

Ветер свистел в ушах. Впервые с тех пор, как я приехала в Чанъань, я бежала в полную силу в ночи — так, что хотелось выть от восторга.

Подойдя к стене «Дома Камня», я остановилась, окинула взглядом ограду, метнула верёвку с крюком и взобралась наверх. Но не успела я коснуться земли, как двое напали на меня. Я не хотела их ранить и уклонялась как могла. Они оказались искусными бойцами и загнали меня в угол.

В обычные дни в усадьбе не было заметно строгой охраны, но теперь я поняла, что видимость обманчива. Мельком я заметила в тени фигуру, похожую на старого Ши Бо, и крикнула: «Ши Бо, это я, Юй!»

Ши Бо сказал: «Отойдите». Они мгновенно исчезли в темноте. Ши Бо, сгорбившись, подошёл ко мне: «Что ж ты, Юй, не входишь через ворота, а лезешь, как вор?»

Я сняла вуаль, надула губы и промолчала.

Ши Бо посмотрел на меня, улыбнулся и пошёл прочь: «Эх, не пойму я вас, молодых. Господин Девятый, наверное, ещё не спит, ступай».

Я фыркнула: «А я вовсе не к нему. Я просто соскучилась по тебе, Ши Бо, и пришла навестить».

Ши Бо, не оборачиваясь, рассмеялся: «Я стар, мне рано ложиться. В следующий раз приходи пораньше, а сегодня пусть господин Девятый принимает гостей за меня». И он удалился.

Я постояла, потом, закусив губу, побежала вперёд.

Сквозь бамбуковую рощу доносилась мелодия флейты. Холодная луна, ясный ветер, шелест бамбука. Мне вдруг стало зябко, и я ускорила шаг.

В бамбуковом домике горел слабый огонёк, как светлячок. Его тень лежала на оконной бумаге, и, казалось, вбирала в себя всю печаль ночи. Я села на стену, дослушала мелодию до конца, потом бесшумно спрыгнула на землю. Он сидел неподвижно.

Я стояла у окна, опираясь на его тень. Моя рука поднималась и опускалась, снова поднималась — и наконец я кончиками пальцев коснулась его лица.

Вот твои брови, вот глаза, вот нос, а это — твои губы. Я чуть коснулась их и, вздрогнув, отдёрнула руку. Подушечками пальцев я провела по его бровям — там, где витала едва уловимая дымка печали. Могу ли я стать ветром, что развеет её? Ты — его тень, ты должна знать, что у него на душе. Почему он не знает радости? Скажи мне!

Внезапно окно распахнулось, и я увидела его лицо. Моя рука всё ещё висела в воздухе в нескольких вершках от него — так близко, что я чувствовала его тепло, но так и не коснулась.

Я не знала, что чувствую — сожаление или облегчение. Я глупо улыбнулась ему, спрятала руку за спину.

Он тоже улыбнулся тепло: «Давно ты здесь?»

— Только что пришла.

— Снаружи сыро. Если не спешишь, зайди на минутку.

Я кивнула и вошла. Он закрыл окно, подкатил кресло к столу и положил на него нефритовую флейту.

Я смотрела на масляную лампу на столе. Фитиль уже покрылся нагаром и потрескивал. Я вынула из волос серебряную шпильку и поправила фитиль. Свет стал ярче.

Вставляя шпильку обратно, я спросила: «Почему ты не зажжёшь восковую свечу? Зачем сидишь при таком тусклом свете?»

Он посмотрел на лампу: «Старики говорят: «Когда масло трещит — жди радости». Я хотел проверить, правда ли это».

Моё сердце забилось чаще. Я сделала беззаботный вид: «И что — сбылось?»

Его губы изогнулись в прекрасной улыбке, но он не ответил и лишь сказал: «Ещё говорят, что в тусклом свете можно увидеть духов: когда они приходят, пламя становится зелёным. Недавно я смотрел, и свет позеленел — тогда я и открыл окно. Ты, когда стояла снаружи, не видела чего-нибудь необычного?»

Я прикрыла рот рукой и засмеялась: «Говорят, духи любят красивых мужчин и высасывают их жизненную силу. Тебе бы стоило быть осторожнее».

Он сказал: «Похоже, тебя ничто не страшит. Есть ли на свете что-то, чего ты боишься?»

Я чуть не сказала: «Ты!» — но не решилась, не хотела нарушать эту лёгкую беседу при свете лампы.

Я хитро прищурилась и спросила: «Господин Девятый, Сяо Фэн сказал, что ты умеешь лечить. Значит, если мы заболеем, не придётся платить врачу?»

Господин Девятый улыбнулся: «От долгой болезни становишься врачом. С детства лучшие лекари всего мира ходили в наш дом, некоторые жили по году. Я наслушался и кое-что запомнил».

Хотя он улыбался, слушать это было горько. Я повернулась к окну. Если бы кто-то смотрел сейчас снаружи, он увидел бы две тени, прильнувшие друг к другу. Холод ночи не касался их.

— Чему ты улыбаешься? — спросил он.

— Чувствую радость — и улыбаюсь. Разве нужно объяснение?

Он тоже улыбнулся.

— А ты чему улыбаешься? — спросила я.

— Чувствую радость — и улыбаюсь. Без причины.

Мы сидели молча. Я взяла со стола нефритовую флейту, поднесла к губам и наугад проиграла несколько нот. Его лицо странно изменилось, он отвернулся. Сначала я недоумевала, потом поняла: тёплая флейта, казалось, хранила влажность его губ. От этого и смущения, и радости я положила флейту обратно на стол.

Вскоре он повернулся ко мне: «Уже поздно. Иди отдыхай».

Я спросила: «Ты позволишь мне остаться здесь?»

— Комната и так пустует. Я могу держать её для тебя, но теперь у тебя есть собственное дело, и тебе неудобно будет ездить туда-сюда.

Я подумала и спросила: «Почему ты продаёшь все свои павильоны? Если я попытаюсь их выкупить, ты будешь против?»

Он спокойно ответил: «Как ты будешь вести дела — твоё дело. Когда заплатишь — у нас больше не будет общих интересов. Каждый ведёт свой бизнес».

Я рассердилась: чем больше он пытался отдалиться, тем больше я хотела, чтобы между нами всё осталось по-прежнему. «У меня нет денег. Дай мне взаймы».

Он чуть улыбнулся: «Я могу дать тебе ровно столько, чтобы выкупить «Падающую зарю». Другие павильоны ты не сможешь купить без денег. Так что лучше занимайся только своим и живи спокойно».

Я широко раскрыла глаза и обиженно посмотрела на него: «Господин Девятый!»

Он перестал улыбаться, посмотрел на меня и после долгого молчания сказал: «Юй, в Чанъани вода глубока. Я вынужден входить в эту мутную воду, но ты можешь жить спокойно. Если хочешь заниматься бизнесом, «Падающей зари» тебе будет достаточно».

Я надула губы: «Не так-то просто. Даже если я никого не трону, меня тронут. Разве «Небесный аромат» оставит в покое «Падающую зарю»?»

Господин Девятый улыбнулся: «Не бойся, я сделаю так, что они не посмеют тебя тронуть».

Значит, ты всё-таки будешь мне помогать! Я улыбнулась: «Господин Девятый, я не хочу быть лианой. Лиана цепляется за дерево, дерево укрывает её от ветра и дождя, но ведь и дерево может устать. Или когда буря слишком сильна, ему тоже нужна опора, а лиана может только смотреть, ничего не делая. Я не хочу жить за счёт дерева. Я тоже хочу быть деревом, которое может помочь другому дереву выстоять в бурю, вместе греться на солнце и вместе любоваться радугой после дождя».

Выпалив всё это, я почувствовала, что щёки у меня пылают. Господин Девятый смотрел на меня, и в его глазах мелькали разные чувства. Сердце моё колотилось, я опустила голову и под столом сжимала рукав.

Он долго молчал, потом сказал медленно: «Юй, поступай по своей воле».

Я подняла на него сияющие глаза. Он с насмешкой добавил: «Но я всё равно дам тебе взаймы только на покупку «Падающей зари». Раз ты хочешь быть деревом — борись с ветрами сама».

Я усмехнулась: «И не надо! Неужели я не найду способа?»

Он одобрительно кивнул: «Я буду ждать и смотреть».

— А зачем ты переходишь на торговлю лекарствами? — спросила я.

Лицо его омрачилось, он с принуждённой улыбкой ответил: «Мы уже расстались, теперь каждый ведёт своё дело».

Моё сердце, ещё минуту назад тёплое, вдруг похолодело. Я смотрела на него растерянно: в чём я ошиблась?

Он с некоторой досадой сказал: «Юй, ты не такая, как я. Я делаю это для твоего блага — и для блага тех павильонов».

— А чем мы отличаемся? — спросила я, не сводя с него глаз.

Он улыбнулся, но в улыбке была горечь: «Иди спать. Я устал».

В его чертах действительно была заметна усталость. Сердце моё сжалось, я встала: «Тогда я пошла». Он кивнул, взял керамический светильник в виде рыбы, вставил свечу и протянул мне. Я поклонилась и, держа светильник в руках, пошла к себе.

❗примечания❗

1. Название главы «Тени на окне» (窗影) — в китайской поэзии образ теней на бумажном окне символизирует близость и в то же время недостижимость. Две тени рядом — знак душевной близости, но они лишь тени, а не реальные люди. Это созвучно внутреннему состоянию героини: она рядом с господином Девятым, но между ними всё ещё есть стена.

2. Сцена в подъёмнике — тёмное, тесное пространство, где героиня и господин Девятый оказываются наедине. Темнота и тишина создают интимную атмосферу; запах лекарств, исходящий от него, символизирует не только его физическую немощь, но и ту «тайную боль», которую она хочет исцелить.

3. «Смелые объедаются, трусливые голодают» (撑死胆大的，饿死胆小的) — эта поговорка, которую героиня произносит в разговоре с Хунгу, выражает её решимость рискнуть. В русском языке ближайший аналог — «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского».

4. Сравнение с деревом и лианой (丝萝) — героиня говорит, что не хочет быть лианой, обвивающей дерево, а хочет быть могучим деревом, способным укрыть и поддержать другого. Этот образ восходит к древнему сравнению женщины с ползучим растением, а мужчины — с опорой. Героиня переворачивает традиционную иерархию.

5. Хо Цюйбин и «мокрые одежды» — эпизод, где он падает в озеро из-за шалости героини, а затем вынужден идти по городу мокрым. Это подчёркивает его близость к героине (он не гневается, а смеётся), а также его независимость от общепринятых норм: он не боится выглядеть смешным.

6. Притча об ивовых ветках — героиня учит служанок уважать природу: не рвать ветки без нужды. Это отсылка к её прошлому в пустыне, где зелень была на вес золота. Ли Янь, которая нахмурилась при виде порубленных веток, показывает, что она тоже понимает ценность природы — возможно, из-за собственного опыта лишений.

7. «Лампа — и радость» — поверье, что когда масляный фитиль трещит, это к добру. Господин Девятый шутит, что хотел проверить, сбудется ли это. Он намекает на неё — ведь она пришла к нему, и это для него радость.

8. «Зелёный свет лампы — духи пришли» — ещё одно народное поверье. Господин Девятый в шутку говорит, что увидел зелёный свет и открыл окно, ожидая увидеть призрака. На самом деле он, вероятно, почувствовал присутствие героини. Это образное выражение их необычной связи.

9. Сцена с тенями на окне — героиня стоит за окном и мысленно «рисует» его лицо, касаясь тени. Это символ её невысказанной любви: она хочет понять его печаль, но не может прикоснуться к нему по-настоящему.

10. Цитата из «Искусства войны» Сунь-цзы — героиня переписывает этот трактат, что показывает её стратегическое мышление. Она рассматривает жизнь как битву, в которой надо уметь выбирать правильную тактику. Конкретно эта цитата говорит о гибкости: иногда даже императорский приказ можно не выполнять. Это перекликается с её решением пойти против воли господина Девятого.

11. «Я не хочу быть лианой» — важнейший монолог главы. Героиня заявляет о своей независимости. В патриархальном Китае женщина уподоблялась лиане, а мужчина — дереву. Её желание стать деревом означает не только эмансипацию, но и готовность разделить с господином Девятым все тяготы судьбы. Именно после этих слов он меняет своё решение и позволяет ей действовать по своему усмотрению.

#ТунХуа #ПесньВеликойПустыни

#大漠谣 #桐华

#ПереводНовелл #Китай