Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 1 [«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 1. Былое

🪈Какой нынче вечер, что я правлю лодкой посреди реки?

Какой нынче день, что довелось мне быть с принцем в одной лодке?

На горе есть деревья, у деревьев есть ветви,

А я люблю тебя — но ты не знаешь.🪈

Дни летели легко, словно ночной ветер в пустыне, — и вот уже позади тысячи ли. Всего лишь отдых после ранения, а травы в степи успели засохнуть трижды, листья тополей трижды пожелтели. Более трёх лет, более тысячи дней и ночей я кочевала с волчьей стаей — от Северной пустыни до Южной и обратно. В играх и забавах казалось, будто я никогда не покидала волков; шесть лет, прожитых с отцом, словно погребены под песками. Увы… лишь казалось.

Глубокая ночь, безмолвие. У костра сидим вдвоём с братом-волком: он лежит, уже крепко спит, а мне не спится ни на миг. Днём я снова увидела войско хунну — впервые за три года. Нежданно-негаданно грохот копыт пробудил давно погребённое прошлое.

Девять лет назад. Западные земли, пустыня.

Человек лежал на песке.

Я смотрела ему в глаза, и он смотрел на меня. Ящерица проползла по его лицу — он не шевельнулся. Я из любопытства легонько коснулась лапой его щеки. Он по-прежнему не двигался, но едва заметно дрогнул уголком губ — словно улыбнулся.

Я изучала его от полудня до заката и наконец поняла, почему он лежит неподвижно: он умирал от жажды!

И по сей день я не понимаю, зачем я его спасла. Зачем отдала ему крохотную антилопу-дзерена, которую с таким трудом поймала? Зачем, сама не зная почему, нашла себе отца? Неужели только потому, что в его глазах было что-то, одновременно знакомое и чужое?

Напившись крови и восстановив силы, он сделал то, что люди называют благодарностью за добро — он отплатил мне злом. Связал меня верёвкой, увёл из пустыни, где жила волчья стая, и привёл в людской лагерь, в шатры.

Он пил кровь антилопы, но мне запретил пить кровь и есть сырое мясо. Он заставлял меня ходить на двух ногах, говорить по-человечески и непременно звать его «А-дя» (отец). Мы из-за этого постоянно дрались — он нисколько не боялся, и каждый раз я с позором убегала, а он снова меня ловил.

Мучения, страдания, мука — я не понимала, зачем он так со мной. Почему он во что бы то ни стало хотел сделать из меня человека? Разве плохо быть волком? Он говорил мне: ты родилась человеком, а не волком, значит, должна жить по-человечески.

Когда я начала учиться писать, я отчасти поняла свою историю: меня бросили или потеряли, волки выкормили и превратили в волчонка, а теперь он пытается вернуть меня в человеческий облик.

— Не хочу расчёсываться! — закричала я, швырнув гребень, и принялась искать, на ком сорвать злость. Руки уже затекли, а коса так и не заплелась. Сначала я радовалась, что у озера увижу себя красивой, с заплетёнными волосами, а в итоге только ещё сильнее всё запутала и осталась с одним раздражением.

Небо ясное, ветерок ласковый, солнце пригревает. У озера пила воду молодая, ещё не взрослая корова. Я надула щёки, поглядела на неё, потом украдкой подкралась сзади и с разбегу пнула её в зад, чтобы загнать в воду. Корова мыкнула — и ни с места. Я вскочила и дала ей ещё раз. Она мотнула хвостом, обернулась и уставилась на меня. Тут я поняла, что дело плохо: я выбрала не того, на ком можно отыграться. Надо было нападать на слабого, а не на сильного. Эта корова — камень, а я — яйцо.

Я решила взять инициативу на себя: согнулась, пригнулась и издала волчий вой, надеясь напугать её звериной силой. Обычно от такого кони и овцы разбегались в страхе, но она лишь громко мыкнула и наставила на меня рога. Только она фыркнула и ударила копытом — я развернулась и с истошным воем бросилась наутёк. Теперь я поняла, почему упрямых и тупых людей обзывают «коровьим упрямством».

Кто быстрее — волк или корова? Я мчалась с воплями, и в голове вертелся этот вопрос. Когда же моя задница едва не наткнулась на рог, я, потирая ушибленное место, перестала думать о всякой чепухе и сосредоточилась на одном — как спасти свою шкуру.

Налево, резкий поворот, направо, опять налево...

— Корова-дяденька, я неправа! Не гонись за мной, я больше никогда тебя не ударю. Буду обижать только овец! — но я уже падала с ног от усталости, а корова бежала за мной с тем же топотом, не сбавляя скорости.

— Корова-дурёха! Предупреждаю: сейчас я одна, но у меня много товарищей! Как только их найду — мы тебя съедим! — копыта не умолкали, угроза не помогла. Я с плаксивым видом продолжала бежать.

Задыхаясь, я кое-как выдавила:

— Ты ранишь меня — мой отец тебя сварит и съест! Перестань гнаться!

И тут — словно по заказу — вдали показались двое идущих рядом, и один из них был А-дя. Я закричала и бросилась к нему. Он, видимо, впервые видел меня такой радушной: раскрыв объятия, сделал несколько шагов навстречу, нагнулся, чтобы подхватить меня, но, заметив корову, попытался увернуться — и опоздал. В тот же миг спутник отца одним прыжком встал между ними, лицом к корове.

Я вытаращила глаза, глядя, как корова несётся прямо на него. Рога почти коснулись его, но он в мгновение ока схватил их обеими руками. Корова яростно напирала, копыта взметали землю и траву — он стоял неподвижно. Я смотрела, раскрыв рот. Единственное, что пришло в голову: если бы он был волком — он был бы нашим вожаком.

А-дя сжал меня в объятьях, отступил в сторону и рассмеялся:

— Часто слышу, что нашего ваня называют первым воином хунну — и не зря.

Тот юноша, обернувшись, улыбнулся:

— Одна грубая сила, с ней можно совладать с упрямым бычком, но с вашей учёностью не сравнится.

А-дя, видя, что я вырываюсь, отпустил меня:

— Моя премудрость — лишь мёртвые книжные истины, а вань постиг их живым опытом.

Я подошла к юноше и со всей силы пнула корову в ногу:

— Будешь гнаться?! Будешь? Вот тебе! Будешь гнать меня чуть не до смерти?!

Корова, уже почти успокоенная, вдруг взбунтовалась, замотала головой и хвостом. А-дя отдёрнул меня и виновато сказал юноше:

— Это моя дочь, характер у неё своенравный. Прошу прощения у вана за хлопоты. Иди же, поклонись ваню.

Я стояла на месте, не отрывая глаз от него. Я тогда ещё не умела судить о человеческой красоте, но его облик — такой статный, что запоминается с первого взгляда. Я смотрела заворожённо и вдруг выпалила:

— Какой ты красивый! Ты самый красивый среди хунну? Хотя Юйшань тоже хорош собой — интересно, когда он станет такого же роста, он будет красивее тебя?

Он кашлянул, чуть улыбнулся, взглянул на А-дя, но промолчал и занялся быком. А-дя, краснея, прикрыл мне рот рукой:

— Виноват, вань, я плохо воспитал дочь.

Злоба у коровы пошла на убыль. Он осторожно отпустил её, и она ушла. Повернувшись, он увидел, как А-дя одной рукой зажимает мне рот, другой выкручивает мне руки, а я лягаюсь и пинаюсь.

Он посмотрел на А-дя с сочувствием:

— С вами, наставник, хлопот больше, чем с этим бычком.

Сравнил меня с бычком? Даже на бегу я успела метнуть в него взгляд. Он на миг опешил, потом рассмеялся и сказал А-дя:

— Раз у вас дела, я пойду.

Как только он ушёл, А-дя зажал меня под мышкой и потащил в шатёр. Я видела, как пастухи хлещут кнутами непослушных детей — может, и отец меня отлупит? Я приготовилась к драке, но он достал гребень и велел мне сидеть смирно.

— Растрёпа! Вань Цзо-гули может и не самый красивый мужчина в степи, но ты точно самая некрасивая женщина!

Я мигом затихла, схватила бронзовое зеркало и принялась разглядывать себя:

— Хуже той старухи с выпавшими зубами, что мы видели позавчера?

— Да.

— Хуже той толстухи, что едва ноги передвигает?

— Да.

Я надула губы, глядя на себя в зеркало: волосы растрёпаны, в них торчат травинки, нос и щёки в грязи — в общем, смотреть противно. Только глаза блестят живо и ярко.

А-дя вытер мне лицо, выбрал из волос сухую траву и стал гребнем распутывать пряди:

— Заплетём две косы. Одну я сделаю сам, а вторую ты учись плести. Как заплетёшь — станешь самой красивой девочкой, какую я только видел.

Он плел мои косы и рассказывал...

Роман «Песнь Великой пустыни» (автор: Тун Хуа)

В костре хрустнул сучок, взметнулись искры — я очнулась от воспоминаний. Брат-волк рядом лениво потянулся и снова улёгся. Я погладила его по спине, и мысли снова унеслись в прошлое.

Тогда мне было семь или восемь, я прожила с отцом год. Именно тогда я впервые заплела косу сама и впервые встретила Ичжисе — друга отца, младшего дядю кронпринца Юйшаня и младшего брата шаньюя Цзюньчэня, вана Цзо-гули хунну. Он часто приходил к отцу, мы подружились, и он всегда брал меня на охоту.

Шатёр, внутри.

— Юйцзинь! Если не выучишь наизусть «Государственные стратегии», то, даже если все волосы себе вырвешь, на вечерний пир не пойдёшь, — сказал отец, не поднимая головы от письма.

Я вспомнила слова Ичжисе: когда он сказал, что мои волосы похожи на только что состриженную овечью шерсть. Я не стала рвать их, а уставилась на бамбуковые планки и принялась грызть пальцы:

— Почему ты не учишь Юйшаня? Он же твой ученик! Или пусть Ичжисе учит — ему понравится, он любит читать ханьские книги. А я люблю только охотиться с ним.

Я только договорила — и встретила острый взгляд отца. Я возразила:

— Юйшань велит мне не звать его принцем, Ичжисе тоже сказал, что я могу не величать его ваном. Раз они зовут меня по имени, почему я не могу?

Отец, кажется, вздохнул. Подошёл и присел на корточки:

— Потому что таков порядок в человеческом мире. Они могут звать тебя по имени, а ты должна обращаться к ним почтительно. В волчьей стае молодые волки разве не уважают взрослых? Даже если не говорить о титулах — принц Юйшань старше тебя лет на четыре-пять, ван Цзо-гули — лет на семь-восемь. Ты должна их почитать.

Я призадумалась — в словах отца была доля правды. Я кивнула:

— Ладно. В следующий раз я буду называть Юйшаня принцем, а Ичжисе — ваном Цзо-гули. Но сегодня вечером я хочу жареного барашка и хочу быть на пиру. «Государственные стратегии» учить не буду. Юйшань — твой ученик — пусть он и учит!

Отец отнял мои пальцы от рта и вытер их платком:

— Тебе почти десять, а ты всё как маленькая! Ван Цзо-гули в твоём возрасте уже воевал.

Я гордо подняла голову:

— Когда мы гоняем зайцев, он от меня не уйдёт! — и вдруг, вспомнив, что обещала Ичжисе молчать, прикрыла рот и прошептала: — Я дала ему слово никому не рассказывать, иначе он больше не будет брать меня с собой. Не говори ему, что я проболталась.

Отец с усмешкой спросил:

— «Государственные стратегии»?

Я в ярости заколотила кулаками по столу, уставилась на него:

— Ты как тот герой из книг — мелкий человечишка! Сейчас начну учить!

Шаньюй прислал за отцом, и хотя на прощание он наказал мне хорошенько учить уроки, я знала — он сам знает, что его слова для меня как ветер в уши. Отец с тоской поглядел на меня, покачал головой и вышел. Как только он скрылся, я выскочила из шатра искать развлечений.

На пустынном склоне Ичжисе лежал в траве. Я крадучись подошла — хотела его напугать, но он внезапно схватил меня, чем сам напугал меня. Я расхохоталась, обхватила его за шею:

— Ай… ван! Ты что здесь делаешь?

Ичжисе усадил меня на колени:

— Опять отец на тебя кричал? Я ему сто раз говорил — мы, хунну, не придаём этому значения. А он всё церемонничает.

Я высунула язык и спросила:

— Я слышала, ты женишься, и сегодняшний пир — в честь помолвки?

— Да, женюсь.

Я посмотрела на его лицо:

— Ты не рад? Невеста некрасива? Юйшань сказал, она единственная дочь главнокомандующего, многие на ней хотели жениться. Если бы не возраст Юйшаня, шаньюй наверняка взял бы её ему.

— Глупая Юйцзинь, — улыбнулся он, — красота — это не главное. Я не расстроен, просто и радоваться особенно нечему.

— А-дя говорит, что муж и жена должны глядеть друг на друга всю жизнь. Раз всю жизнь — значит, смотреть каждый день. Как же можно быть некрасивым? Когда я выйду замуж, я возьму самого красивого мужчину, — я окинула его лицо, — по крайней мере, не хуже тебя.

Ичжисе, засмеявшись, провёл пальцем по моей щеке:

— Сколько же тебе лет, что ты уже думаешь о том, чтобы сбросить отца с плеч?

Улыбка исчезла с моего лица. Я спросила уныло:

— И ты, и Юйшань — вы знаете, сколько вам лет?

Он кивнул.

— А я не знаю. А-дя тоже не знает. Он говорит, мне сейчас лет девять или десять. Когда меня спросят, я не смогу ответить.

— Это же лучшая в мире вещь! — улыбнулся он, взяв меня за руку. — Ты только подумай: нас спрашивают, и мы обязаны назвать точное число — у нас всего один ответ. А ты сама выбираешь! Разве не здорово?

Мои глаза загорелись:

— Правда! Сама решу, сколько мне лет! Значит, мне девять или десять?.. Пусть будет десять! Тогда Мудато будет звать меня сестрой.

Он рассмеялся, похлопал меня по голове и устремил взгляд вдаль. Я дёрнула его за рукав:

— Пойдём ловить зайцев!

Но он, в отличие от других раз, не согласился сразу — а смотрел на юго-восток, задумавшись. Я вытянула шею, пытаясь разглядеть, что там необычного: лишь стада да изредка в небе коршун.

— Что ты там видишь?

Ичжисе, не отвечая, спросил:

— Что на юго-востоке?

Я наморщила лоб, вспоминая:

— Сначала встретятся стада, потом горы, степи, пески. Идти дальше — попадёшь в Хань. Родина А-дя. Говорят, там очень красиво.

В глазах Ичжисе мелькнула тревога:

— Отец тебе рассказывал?

Я кивнула. Он усмехнулся, на губах промелькнула холодная улыбка:

— Наши степи, озёра, горы — тоже красивы.

Я согласно кивнула и громко сказала:

— Наши горы Яньчжи — красивее всех! Наши горы Цилянь — самые богатые!

— Правильно говоришь, — одобрил Ичжисе. — К юго-востоку — Хань. В Хань нет ничего великого, но их нынешний император — необыкновенный.

— Он красивее тебя? — спросила я с любопытством, глядя на юго-восток.

— Досадно, что я родился поздно. Могу лишь смотреть, как Хань набирает силу. Один Вэй Цин уже приносит нам столько хлопот. Если появятся ещё несколько полководцев, учитывая нрав нынешнего ханьского императора, нам, наверное, придётся воевать за наши Яньчжи и Цилянь. И тогда мы не сможем вот так сидеть и смотреть на нашу землю. Досадно, что многие в племени прельщены богатством ханьцев и щедростью императора. А гибель рода — перед глазами. И они всё ещё тянутся к Хань, — медленно, с болью и отстранённостью, говорил он.

Я смотрела на него, потом на даль, невольно засунула пальцы в рот, зажевала их и уставилась на него. Он нежно провёл пальцем по моим глазам, дотронулся до губ, покачал головой и улыбнулся:

— Хочется надеяться, что через несколько лет ты поймёшь мои слова и всё ещё будешь сидеть рядом.

Он вынул мои пальцы изо рта, вытер их своим рукавом и поднял меня на ноги:

— Мне пора. Сегодня пир в мою честь — надо принарядиться. Пусть это и для виду, но если не покажешь виду — недовольных будет много. А ты что?

Я огляделась:

— Пойду к Юйшаню. После полудня соревнования по стрельбе верхом — посмотрю. Лишь бы не столкнуться с А-дя.

Степь, вечерний пир.

Всё было легко и весело, но из-за меня вдруг воцарилась мёртвая тишина.

Я на коленях стояла перед Ичжисе, держа обеими руками поднос с бараньей головой. Растерянно оглядела шаньюя — тот натянуто улыбался, отца — лицо полно досады, Юйшаня — он надулся. Я перевела взгляд на Ичжисе. Он на миг нахмурился, потом разгладил брови, лицо его осталось бесстрастным, но в глазах промелькнула теплота — и мои дрожащие руки под взглядами всех понемногу успокоились.

Ичжисе встал и поклонился шаньюю:

— Наш владыка! Юйцзинь не видела прежде вашего орлиного облика и приняла гуся за коршуна. Я думаю, что сегодня все здесь считают героем принца Юйшаня. Он поражал мишени без промаха, в седле был безупречен — он станет новым вожаком степи.

Он нагнулся и забрал у меня поднос, быстро и незаметно подмигнув мне. Затем повернулся к Юйшаню, опустился на одно колено, склонил голову и обеими руками поднёс ему бараний череп.

Все засмеялись, захлопали, зашумели, стали восхвалять Юйшаня, говоря, что он — вылитый шаньюй в молодости. Каждый подходил с чашей и желал ему добра.

Юйшань стоял перед коленопреклонённым Ичжисе. Слуга подал серебряный нож. Юйшань срезал кусочек мяса с верхушки головы и бросил в рот. Всё это время Ичжисе стоял на коленях смиренный и неподвижный.

На губах шаньюя промелькнула довольная улыбка. С чашей вина он подошёл и помог Ичжисе встать. Ичжисе с улыбкой выпил вместе с шаньюем.

Во всём пиру я была, наверное, единственной, кто не смеялся. Мне было не по себе. Я прильнула к отцу и смотрела на эту сцену, которую понимала лишь наполовину. Если бы не моя опрометчивость, Ичжисе не пришлось бы на глазах у всех сгибать колени и склонять голову перед тем, кто младше, ниже чином и ростом — перед Юйшанем.

Отец улыбнулся, потрепал меня по щеке и прошептал:

— Доченька, перестань хмуриться, улыбнись. Лучше вместо того, чтобы жалеть, подумай, в чём ошиблась, и постарайся не повторять. Подумай, что ты сделала не так, и почему ван поступил именно так. Ты твердишь «Государственные стратегии» о хитроумных приёмах, а делаешь такое — похоже, я совсем не умею воспитывать дочь. Мне тоже стоит собой заняться.

После пира отец заточил меня в шатре, велел обдумывать своё поведение.

Я не умела ездить верхом, далеко не могла уйти. Из тех, кто не боялся ослушаться отца и брал меня с собой, один теперь был в стороне из-за моей вины, а другой дулся на меня и не приходил. Я бродила одна вокруг лагеря.

У озера я увидела Юйшаня, он поил коня. Я фыркнула и пошла к воде с другой стороны. Он смотрел на меня, я делала вид, что не замечаю. Он крикнул:

— Ты не умеешь плавать! Не подходи близко, утонешь!

Я шагнула ещё на пару шагов в воду, проверяя глубину. Юйшань подбежал, схватил меня за воротник и оттащил.

— Ты сам не умеешь плавать и трусишь, а я не боюсь! — рассердилась я.

Он усмехнулся:

— Злиться должен я, а у тебя нервы просто железные.

Я вспомнила недавний случай, и мне стало неловко. Он выбрал меня, чтобы я поднесла бараний череп, а я преподнесла его Ичжисе — оскорбила и шаньюя, и навлекла беду на Ичжисе. Я опустила голову и промолчала.

Он взял меня за руку и улыбнулся:

— Ну, хватит дуться? Пойдём играть?

Я кивнула, сжав губы, и мы побежали, взявшись за руки. На ветру я крикнула:

— А почему ты не любишь Ичжисе? Мы могли бы ловить зайцев вместе.

Юйшань холодно усмехнулся:

— Как только он перестанет хотеть есть баранину — тогда и будем играть.

Я хотела сказать, что Ичжисе, конечно, может и не есть, но вдруг вспомнила: когда волки убивают добычу, первым кусок берёт вожак. Разве баранья голова не то же самое — только для царя? Действительно ли Ичжисе не хотел есть верхний кусок? Слова застряли у меня в горле...

Мне было десять лет. Из-за бараньей головы я впервые серьёзно задумалась над тем, что заставлял меня учить отец, и впервые присмотрелась к шаньюю, Ичжисе и Юйшаню. Я начала понимать, что хотя они — самые близкие родственники, они вполне могут стать врагами, готовыми уничтожить друг друга, как в ханьских книгах.

С тяжёлым сердцем я подошла к шатру, вспомнила слова Юйшаня и не решилась войти.

Жена Ичжисе, заплетя волосы, обернулась и спросила:

— Ван, эту причёску я выучила от самой яньчжи. Вам нравится?

Ичжисе оторвался от чтения, поднял взгляд и без всякого выражения посмотрел на её причёску. Улыбка с её лица начала таять. Она забеспокоилась. Тогда он небрежно сорвал цветок со стола, подошёл, воткнул в причёску, положил руку ей на плечо и с улыбкой произнёс:

— Теперь она достойна твоей красоты.

Она покраснела, взглянула на него с улыбкой и мягко прислонилась к нему.

Я нахмурилась, вздохнула и повернулась, чтобы уйти. Вдруг изнутри раздался голос:

— Кто там подглядывает?

Ичжисе громко позвал:

— Юйцзинь, заходи.

Я постояла у шатра, ущипнула себя за щёки, заставила себя улыбнуться как можно слаще и вошла, поклонившись жене. Ичжисе на миг удивился, но потом лишь с лёгкой улыбкой смотрел, как мы с женой переговариваемся.

Она спросила, улыбаясь:

— Как ты узнал, что это Юйцзинь?

— Она привыкла ходить по всем шатрам как по своему дому, стража её не останавливает. Кто ещё мог так бесшумно подглядывать? — он снова сел за стол и взял свиток.

Она поднялась:

— Юйцзинь, пойдём к яньчжи. Она из ханьцев, знает много интересных забав. Научимся чему-нибудь, сделаем тебе красивую причёску — хорошо?

Я покачала головой:

— Эти причёски надо делать умелым и умным рукам. Я слишком глупа — не умею. Я люблю только зайцев гонять.

Она засмеялась, нагнулась и чмокнула меня в щёку:

— Ах ты, сладкоречивая! А мне говорили, что у тебя характер трудный. Я же вижу только хорошее. Если не хочешь идти, я пойду одна. Хотя наш ван сегодня всё равно не сможет катать тебя на охоте.

Она легонько поклонилась Ичжисе и вышла. Я тогда только подняла рукав и стала яростно тереть место, куда она меня поцеловала. Ичжисе смотрел, качал головой и улыбался. Я вздохнула и хотела уйти, но он встал:

— Постой.

Я обернулась. Он подошёл, взял меня за руку:

— У нас есть время, прогуляемся.

Он повёл меня по склону вверх:

— Давно тебя не видел. Прихожу к твоему отцу — тебя нет. Помирилась с Юйшанем? — я сначала кивнула, потом мотнула головой.

— Опять поссорились? — он усмехнулся. — Если бы ты хоть чуть-чуть той любезности, что показала сейчас, потратила на Юйшаня — он бы был счастлив.

С тех пор как он женился, его любовь к жене знала вся степь. Я не хотела доставлять ему неудобств, поэтому специально старалась угодить ей. Но почему он так поступает? Неужели, как говорил Юйшань, он осыпает её лаской только потому, что её отец держит войско в руках? Или он просто хочет, чтобы она была довольна, и ему всё равно, какая у неё причёска? С тоской я смотрела вперёд и безжизненно сказала:

— Ты тоже притворяешься. Тебе не нравится, что она носит ханьскую причёску, а ты говоришь «нравится».

Ичжисе вскинул полы халата, сел на землю и усадил меня рядом. Взглянул на меня и, вздохнув, сказал:

— Юйцзинь, ты начинаешь взрослеть.

Я обняла колени и тоже вздохнула:

— Тебе было тяжело в тот вечер? Всё из-за меня. Я послушалась отца и всё обдумала.

Он смотрел вдаль с лёгкой улыбкой — ни подтверждая, ни отрицая. Я пристально вглядывалась в его профиль, пытаясь понять, что он чувствует.

— И из-за чего вы опять поссорились? — спросил он небрежно.

Я надулась, нахмурилась и долго молчала. Он удивлённо оглянулся:

— С каких пор ты такая нерешительная?

Я прикусила губу:

— Юйшань сказал, что ты водишься со мной только из-за отца. Что ты общаешься со мной с корыстью. Это правда?

Он опустил голову и засмеялся. Я смотрела на него с надеждой, ждала ответа, а он всё смеялся. Я разозлилась — тогда он кашлянул, перестал смеяться, пристально посмотрел мне в глаза и вдруг наклонился к уху и тихо сказал:

— Из-за твоих глаз.

Он смотрел на меня так сосредоточенно, будто то, что он прятал где-то внутри, медленно просачивалось в его взгляд, густело — слишком непонятное для меня.

Мои глаза? Я озадаченно коснулась их, задумалась, но так ничего и не поняла. Зато камень с души свалился, и я широко улыбнулась. Лишь бы не из-за отца. Я хочу, чтобы ко мне относились хорошо просто потому, что я — это я.

Грусть кольнула сердце. Я уткнулась лицом в колени и тихо вздохнула. Глупая Юйцзинь! Почему я поняла всё только после? Если Ичжисе мог ублажить жену, то мог приласкать и маленькую девочку. Юйшань, наверное, был прав во всём, просто я не хотела слушать. И отец тоже доверился Ичжисе. Выходит, по-настоящему зрячим среди нас был именно Юйшань — такой, казалось, порывистый. Юйшань, Юйшань... Луна вот-вот закатится, костер догорает, в багровом свете почти нет тепла — как в тот вечер, когда Юйшань водил меня разорять птичьи гнёзда.

«Книга истории», «Вёсны и осени», «Государственные стратегии», «Искусство войны»... В ужасе я думала: неужели я буду учить это всю жизнь? Сколько же свитков у отца? Зачем мне зубрить, как государства враждуют и как чиновники плетут интриги?

— Юйцзинь, — Юйшань помахал мне у входа.

Я швырнула бамбуковые дощечки на землю и выскочила:

— Куда идём? — и только потом вспомнила, что не поклонилась, и быстро, кое-как поклонилась.

Он щёлкнул меня по лбу:

— У нас не так много церемоний, как у ханьцев. Не будь такой же глупой, как твой учитель.

Я дала ему сдачи:

— Твоя мать — ханька. Она тоже глупая?

— Она уже давно стала хунну, когда вышла за моего отца, — сказал он и потащил меня за руку.

Он посадил меня на коня, вскочил за мной:

— Почему учитель до сих пор не учит тебя верховой езде?

— Первые два года я всё время убегала. Разве он стал бы меня учить? Ты сам помогал ему меня ловить! А теперь думает: если не умею — и не надо, лучше время на книги тратить.

Он засмеялся:

— Отец говорит, что в будущем году я смогу жениться. Спрашивает, как мне дочь правого вана. Я хочу сказать ему, что хочу взять тебя в жёны.

Я покачала головой:

— Нет. Я хочу подрасти, окрепнуть, а потом путешествовать по свету, смотреть разные земли. К тому же, ни шаньюй, ни мой отец не согласятся: ты — наследник, будущий шаньюй, а дочь правого вана — тебе ровня.

Он осадил коня, помог мне сойти:

— С отцом я смогу договориться. Если ты выйдешь за меня, то станешь яньчжи хунну — будешь ездить куда захочешь, никто тебя не остановит и не заставит учить что не хочешь.

Я улыбнулась:

— Но твоя мать же никуда не ездит. Она редко смеётся, кажется несчастной. Даже в ханьских книгах сказано: даже государь не может делать что хочет.

Юйшань фыркнул:

— Это они глупы. Меня никто не сможет ограничивать.

Я покачала головой:

— Ван Цзо-гули глуп? Он тоже сказал мне, что в жизни нужно уметь терпеть, и хвалил ханьцев за мудрость.

Юйшань разозлился, взглянул на меня и зашагал быстрее, бормоча:

— Ичжисе, Ичжисе, тьфу!

Я показала ему язык, запрыгала следом:

— Он твой младший дядя, даже если ты наследник, нельзя называть его по имени. А-дя будет ругать.

Юйшань, не оборачиваясь, проворчал:

— Почему вы все его хвалите? Ван Цзо-гули — храбрый воин, ван Цзо-гули — искренний, ван Цзо-гули — умный, всезнающий...

Я захлопала в ладоши:

— Ой, у кого-то глаза позеленели!

Он холодно усмехнулся:

— С чего бы? Я — наследник, и придёт время, он будет падать передо мной на колени.

У меня ёкнуло сердце. Я взяла его за руку:

— Не сердись. Я не говорю, что он лучше тебя. У тебя свои достоинства. Ты ему ничем не уступаешь, а в будущем станешь лучше.

Юйшань оттаял и улыбнулся:

— Ладно, оставим его. Я привёл тебя смотреть птиц, а не обсуждать ванов.

Мы согнулись и поползли в кустах, стараясь не шуметь. Немного погодя сбоку послышался шелест. Мы переглянулись и тихо подкрались. Увиденное заставило нас застыть.

Мать Юйшаня и мой отец сидели рядом, оба бледные. Мать плакала, слёзы катились градом, и вдруг припала к плечу отца, тихо зарыдав.

Я недоумевала: кто её обидел и почему она не жалуется шаньюю? Рука Юйшаня дрогнула, он хотел увести меня прочь. Но отец услышал нас, вскочил и крикнул: «Кто там?» Я хотела бежать, но Юйшань вдруг, наоборот, не двинулся. Он вышел из кустов и встал перед отцом и яньчжи — бледный, напряжённый, молчаливый.

В глазах отца была боль — когда он смотрел на Юйшаня и на меня. А яньчжи была спокойна, холодно оглядела нас и, не обернувшись, прошла мимо.

Я перевела взгляд с отца на Юйшаня — страх исчез, осталось лишь нетерпение:

— Что вы уставились друг на друга, как сверчки на бойне? Юйшань, хочешь спросить — спрашивай. А-дя, хочешь объяснить — объясняй.

Отец открыл рот, но Юйшань вдруг отпустил мою руку и, как метеор, исчез. Отец вздохнул, помолчал, потом взял меня за руку и повёл прочь:

— Тебе велено учить — а ты опять ушла.

Я повисла на его руке, прыгая на одной ноге:

— Надоело учить. Принц позвал, я и пошла. Почему яньчжи плакала, прислонившись к тебе? И почему Юйшань так рассердился?

Отец горько улыбнулся:

— Это мужское и женское, тебе пока не понять.

— Не объяснишь — никогда не пойму. Ты сам говоришь, что я не разбираюсь в людях. Вот сейчас и покажи на примере!

Он погладил меня по голове, вывел к озеру, усадил, а сам устремил взгляд вдаль — пустой, безжизненный:

— Мы с яньчжи знали друг друга с молодости. Тогда она ещё не была принцессой, просто дочь чиновника. И я был не таким — молодым, мечтавшим о великих делах. Мы... мы...

Я тихо подсказала:

— «Девушки и юноши, они смеялись и дарили друг другу пионы». Вы тоже дарили друг другу пионы?

Он похлопал меня по спине:

— Ты поняла «Книгу песен». У нас было не пион, но суть та же.

— Тогда почему она стала женой шаньюя, а не твоей? Разве не должны те, кто дарил цветы, быть вместе?

Он тихо рассмеялся:

— Почему? Хочешь — с большой стороны, хочешь — с малой? — он улыбался, но мне стало не по себе, и я прижалась к нему, уткнувшись головой в колени.

— С большой стороны — Хань в те годы не могла тягаться с хунну. Чтобы народ не гиб, император отдавал заложниц — но не своих дочерей, а красивых и достойных дочерей приближённых, делал их «принцессами» и отдавал хунну. С малой стороны — я был трусом, не мог ослушаться указа и бежать с ней на край света, а она не могла бросить родителей. Поэтому она стала яньчжи. Если бы шаньюй ценил её — даже если хунну дики и не знают правил — можно было бы терпеть. Но шаньюй не умеет ценить цветы. Она плачет от бессилия перед судьбой. А Юйшань разозлился, потому что он — хунну, ему трудно понять страдания матери.

Он вздохнул:

— Если бы мы родились на несколько лет позже, при нынешнем императоре, всё могло бы быть иначе.

Мне показались знакомыми эти слова. Вспомнила: два года назад, в день помолвки Ичжисе, он, стоя на холме, сожалел, что родился поздно и не может тягаться с ханьским императором, — только наблюдает, как Хань расширяется. Один ханьский император заставлял и отца, и Ичжисе — одного желать родиться позже, другого — раньше.

Отец увидел, что я задумалась:

— Поняла?

— Наполовину. Про императора, шаньюя, Хань и хунну — поняла. А почему Юйшань так рассердился — не совсем. Я ещё подумаю, и поговорю с ним. Ты заставлял меня учить эти книги, чтобы я не стала просто цветком?

— Да. Я не учил тебя ткать, прясть, шить, готовить, мести. Правильно ли я делаю — не знаю. Но всё это яньчжи умеет, а её всё равно обижают. Во дворце я могу помочь Юйшаню советом, но в гареме — бессилен.

Я потрясла его руку:

— Я не хочу быть нежным цветком. Я хочу быть высоким деревом, чтобы никто меня не обижал.

Он погладил меня по голове:

— По характеру ты и правда не цветок. Но именно поэтому я должен воспитать в тебе проницательность, понимание людей, хитроумие и решительность. Если же ты будешь лишь сильной по виду и не сможешь защитить себя от обид — лучше бы я оставил тебя в волчьей стае.

Я буркнула:

— А кто хотел быть человеком?

— Опять ворчишь, — улыбнулся он. — Ты уже человек. Назад пути нет — так что живи по-человечески и хорошо.

Помолчав, я вдруг обрадовалась:

— Когда Юйшань станет шаньюем, яньчжи сможет выйти за тебя?

Отец уставился на озеро и медленно покачал головой:

— Когда он станет шаньюем, я отвезу тебя в Центральные земли. Ты моя дочь — значит, ты ханька, тебе не место здесь. Я учил тебя только ханьской грамоте и книгам не случайно. А она станет великой вдовой. Юйшань добрый и почтительный сын — у неё всё будет хорошо.

— Почему бы тебе не жениться на ней? Ты не хочешь? У хунну же не такие строгие правила, как у ханьцев. Яньчжи может выйти замуж снова!

— Один миг упущен — целая жизнь потеряна. В жизни многому нельзя дать второй шанс, — почти прошептал он. Я трясла его:

— Почему нельзя?

— Вернёмся в Центральные земли — тогда и спросишь, когда вырастешь. — он поднял меня: — А теперь — домой. Уроки сделаешь без ошибок, иначе — ни еды.

Прошло меньше года, и шаньюй Цзюньчэнь неожиданно умер. Ичжисе поднял мятеж...

Я вдруг встала, сделала глубокий вдох, уставилась на солнце на востоке и задержала дыхание, пока в груди не заныло, — только тогда медленно выдохнула.

Значит, я всё ещё не могу спокойно вспоминать прошлое. Всё ещё больно.

Прошлое — как догоревший костёр, лишь чёрный пепел. Но если сразу попытаться смести его — можно обжечься. Однако и пепел когда-нибудь остынет.

Снова звучат в ушах слова отца перед тем, как он покончил с собой:

«Юйцзинь, отец виноват перед тобой: я думал, что доживу до твоей свадьбы, увижу внуков... Но так не вышло, я не смогу проводить тебя обратно в Хань. Ты поедешь одна. Теперь ты — заяц, а они — волки. Ты должна бежать. Бежать изо всех сил. Как доберёшься до Хань — будешь в безопасности. Ты должна выжить. Обещай мне — что бы ни случилось, борись, живи и будь счастлива. Единственное моё желание — чтобы ты была счастлива».

Солнце радостно взошло над землёй, и я, глядя на яркий свет, тихо сказала:

— А-дя, я буду счастлива. Ты тоже будь счастлив с яньчжи. И ты, Юйшань.

Отец всё время не хотел, чтобы я была волком. Он мечтал, чтобы я вернулась в Хань. Но мне и не нужно бежать в Хань — я и так в безопасности. В Западных землях никто не сможет поймать меня теперь. Даже Ичжисе, нынешний шаньюй хунну.

#ТунХуа #ПесньВеликойПустыни

#大漠谣 #桐华

#ПереводНовелл #Китай