СВОИ СРЕДИ ЧУЖИХ, ЧУЖИЕ СРЕДИ СВОИХ…

Бесследное исчезновение в Югославии двух сотрудников Гостелерадио СССР Виктора Ногина и Геннадия Куринного – одна из самых загадочных и трагических историй в советской и российской журналистике.
1 сентября 1991 года они выехали на служебном автомобиле из Белграда и Загреб на съёмки репортажа для программы "Время". В начале гражданской войны в Югославии они были единственными советскими журналистами, кто делал репортажи с места событий по обе стороны линии фронта. С тех пор их больше никогда не видели.

Перечитываю, смотрю на старые газетные вырезки и как будто всё это из другой жизни. Что-то уже забылось и стерлось из памяти, но многое ещё помнится до мельчайших нюансов, звуков и молекул запахов.

Дело было бабьим летом 1991-го, поехал я с тремя товарищами читать лекции в сейсмоопасных районах на юге страны об опасностях землетрясений. Мы к тому времени уже были спасателями с реальным опытом работы и могли рассказать много полезного. По крайней мере, такую версию изложили своим близким перед командировкой.

Там, на "Юге", о нас много писали в газетах, говорили по радио и телевидению. На наше счастье эти новости и газеты не доходили до Москвы, а об интернете тогда еще никто не знал. Почему счастье? Представьте, когда вашим родным приходит известие что "лекторы" пропали без вести, похищенные боевиками ZNG где-то на хорватском фронте или находятся в фашистских застенках и их судьба неизвестна…

Предисловие или сговор на трубе

Про то, что буду рассказывать-вспоминать - было первой международной операцией только что созданного ведомства – ГКЧС (Государственного комитета Российской Федерации по чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий - впоследствии МЧС), но на официальном сайте и в учебниках ведомства Вы точно не найдете упоминаний о ней.
И даже следственные группы, которые позднее работали по этой теме, кажется, не имели доступа к нашим материалам.
Подробности этой истории были засекречены, а потом забыты. А, может быть, и просто уничтожили наши материалы в целях «политической целесообразности». Но прошло уже более тридцати лет, другие события и войны на повестке - можно и рассказать.
Всё началось в середине сентября 1991-го, во время проведения уникальной операции по ликвидации аварии на Уфимском НПЗ. Спасали столицу Башкирии от техногенной катастрофы. В случае неудачи могли погибнуть сотни тысяч людей. Позднее, когда всё благополучно завершилось, эта спасательная операция была занесена в Книгу рекордов Гиннесса.
Прячась на стометровой высоте от ветра и периодически падающих сверху обломков надломленной гигантской железобетонной трубы, дамокловым мечом нависшей над нефтеперерабатывающим комплексом, ожидали очередного подвоза взрывчатки (тротил привезли, а пластид где-то задерживался). Перекур затянулся, впрочем, из нас троих курил только "Дед" (Андрей Терентьев). Не отрываясь от созерцания замершего из-за аварии завода с бесчисленными резервуарами опасных веществ, сделал вбрасывание: "Новости про наших журналистов в Югославии слышали? Пропали без вести. Война там суровая началась, никто их, кажется, не ищет. Ну, что, мужики - может мы?.."

На что Андрей Рожков то ли отшутился, то ли отмахнулся:
"Как трубу взорвем – город спасем, потом сразу в Югославию... Ладно, кончай курить, пластид подвезли..."

Шутки-шутками, а через пару недель в той же компании только уже в статусе пленных, сидели на допросе в подвале-бункере боевиков ZNG в ожидании расстрела за шпионаж в окрестностях села с многообещающим названием Смертыч.

ГОСТЕЛЕРАДИО – ГКЧС – КРАСНЫЙ КРЕСТ - ПОСОЛЬСТВО

Вернувшись в Москву, «Дед», основываясь на теории шести рукопожатий решил связаться с руководством Гостелерадио СССР и предложить нашу помощь в проведении поисков в зоне боевых действий. На самом деле – через одно рукопожатие. В прошлом году был вместе с ним на Чукотке, и ожидая летной погоды в крохотной гостинице в бухте Провидения, познакомились с Василием Кикнадзе из «Клуба путешественников», который участвовал в перелете на Аляску. Вот так провидение и свело нас вместе. Василий организовал встречу с руководством Гостелерадио, с которым чрезвычайно быстро были согласованы основные вопросы предстоящей операции. Идея была такой: при поддержке ГКЧС и под эгидой Красного Креста вылетаем в Белград, где совместно с сотрудниками посольства СССР в СФРЮ (Югославии) разрабатываем план и проводим поисковые работы в зоне боевых действий, где пропали журналисты.

Буквально одним днём нам были сделаны загранпаспорта, а молодые руководители Госкомитета по ЧС Сергей Шойгу и Юрий Воробьев через своих знакомых в Институте стали и сплавов смогли добыть для нас четыре экспериментальных бронежилета. Но для работы в зоне вооруженного конфликта нам было необходимо получить и нейтральный статус. Красный Крест СССР обратился в Международный Комитет Красного Креста в Женеве и к своим коллегам в Белграде с просьбой о поддержке и содействии нашей миссии.

28 сентября 1991 года оперативная группа в составе Андрей Рожков, Алексей Звездин, Андрей Терентьев, Владимир Мельник прибыла в Белград. О задачах группы были проинформированы МИД, Министерство обороны, МВД и другие ведомства СФРЮ. Никаких препятствий и бюрократических проволочек - все искренне хотели помочь. Но больше всех - Югославский Красный Крест, предоставив микроавтобус с соответствующей маркировкой (защитные эмблемы Красного Креста) и необходимые сопроводительные документы.
Вместе с сотрудниками посольства (генеральный консул Королев М. С. и руководитель поискового штаба Горовой В. А.) была проанализирована вся полученная на тот момент информация из района исчезновения журналистов. По их словам, поиски заметно оживились после обращения Президента СССР Михаила Горбачева к правительству и общественности Югославии с просьбой оказать содействие в розыске журналистов. Военная прокуратура Югославии возбудила уголовное дело. Посольство разместило объявления в газетах, на радио и телевидении с просьбой о помощи. Потом была масса звонков и сообщений из разных мест и от разных людей, которые якобы что-то видели и знали.
Члены поискового штаба посольства проверяли полученную информацию, выезжали в места откуда она поступала, встречались с людьми, но всё заходило в тупик, а точнее упиралось в весьма подвижную на тот момент линию фронта, которую им нельзя было пересекать. Версии, зачастую весьма противоречивые, множились каждый день.
В первую очередь решили проверить информацию, полученную из мест, где в последний раз видели съемочную группу. Ногин и Куринной перемещались по Югославии в Opel Omega синего цвета с большими и хорошо заметными буквами TV на капоте. Естественно, они общались с военными на многочисленных блокпостах и с разными людьми на маршруте своего движения. Наверняка их должны были запомнить даже в хаосе начинающейся братоубийственной войны.
Когда мы были в Белграде, то слова «фронт» и «война» звучали как-то нереально, оторванными от реальности, сознание отказывалось принимать их всерьез. Прекрасный, добрый город с душевными людьми, где война была лишь на страницах газет и телевизионных экранах, и казалась чем-то виртуальным и выдуманным. Наверное, как и сейчас, находясь в вечно праздничной Москве или Питере, сложно представить и поверить в то, что творится за «ленточкой», ЛБС - в зоне так называемой СВО.

Версии

В итоге нашей группе поставили следующие задачи:
- локализация и осмотр места, где якобы была расстреляна и сожжена машина съемочной группы Гостелерадио СССР на окраине Костайницы;
- поиск и опрос свидетелей гибели журналистов;
- проверка информации о том, что видеокамера съемочной группы была продана в фотоателье в Ново-Градишке;
- по возможности проверить информации о том, что в районе населенного пункта Липик один из журналистов был убит, а второй удерживается бандформированием (или психически нездоровым уголовником) в качестве заложника;
- опросить военнослужащих ЮНА (Югославской Народной Армии) и различных добровольческих вооруженных формирований дислоцированных в районе поисков - по маршруту движения телекорреспондентов.

Костайница. Черное пятно на дороге

В Костайницу заехали со стороны Боснии. Автомагистраль «Братство — Единство» (Белград – Загреб) к тому времени уже не функционировала - братство и единство были разорваны линией фронта. Поэтому были вынуждены перемещаться по второстепенным дорогам, забитыми автотранспортом, ехавшим нам навстречу – люди бежали от войны.
В небольшой городок на реке Уна приехали вместе с консулом и сразу встретились со Златко Стояковичем, местным жителем, который работал поблизости и стал невольным свидетелем трагедии. Он указал место, где была расстреляна и сожжена машина со съемочной группой. И действительно - на асфальте, недалеко от развилки, сразу за небольшим поселком Panjani, был обнаружен след горения по размеру и форме совпадающий с габаритами легковой машины (на карте место обозначено красным треугольником).

Но синего Опеля съемочной группы или хотя бы его сгоревшего остова вблизи не было. От черного пятна на дороге начинался хорошо заметный след волочения через поле в сторону небольшой реки Sunja. Вероятно, тащили колесным трактором, судя по ещё видимым следам. Но зачем?!
Пытаемся найти какие-нибудь детали/фрагменты от автомобиля. Должны ведь быть, если тащили через поле трактором уже сгоревшую машину. В пыли, на обочине дороги, и в поле нашли лишь осколки стекла и спекшиеся капли алюминия, вероятно из радиатора сгоревшей машины. И это было как-то странно, так как поблизости и на соседних дорогах стояло множество брошенных, сгоревших и расстрелянных машин. Никто их никуда не утаскивал и не прятал. Максимум что было – следы банального мародерства и разборки на запчасти. А здесь – лишь контур автомобиля, выжженный огнем на асфальте. Недалеко от развилки, слева по ходу движения, на небольшом возвышении, Златко показал нам позиции, откуда, с его слов велся огонь по машине.
В первых числах сентября, когда пропали журналисты, некоторые населенные пункты и дороги в округе контролировали хорватские подразделения, другие же были под контролем Югославской Народной Армии (ЮНА) и всевозможных добровольческих сербских вооруженных формирований. И ровно через месяц, когда мы оказались в этом месте, территория представляла собой лоскутное одеяло, которое постоянно перекраивалось гражданской войной.

Происходившее в начале 90-х на территории бывшей Социалистической Республики Хорватии, точнее будет квалифицировать как межнациональный и межконфессиональный вооруженный конфликт, вызванный выходом Хорватии из состава Югославии (СФРЮ). По сути - война за независимость. В подразделениях ЮНА большинство составляли этнические сербы, а на территории Хорватии им противостояли хорватские силы самообороны и безопасности. В течение 1991 года большинство генералов и старших офицеров хорватского происхождения дезертировали из ЮНА. Вскоре в Хорватии была образована Национальная гвардия Хорватии, на основе которой позднее были сформированы вооружённые силы.

На вопрос «кто стрелял», Златко лишь сказал, что там – у развилки был какой-то пост, но не армейский – вроде бы не ЮНА, но точно – были люди в форме. Кажется, милиция или специјалци. Но он близко к ним не подходил и знаков различия не видел. По словам свидетеля этот пост исчез на следующий день после расстрела машины. Впрочем, как и сама машина исчезла с дороги. Что стало с людьми в автомобиле Златко не знал: увидев стрельбу по автомобилю с большими буквами ТV, поспешил убежать от греха подальше.
Другой информатор из Костайницы, якобы видевший сам момент расстрела журналистов, наотрез отказался от встречи. Передумал или чего-то испугался? Потом ещё несколько подобных отказов от людей, которые ранее сами звонили в посольство, обещая сообщить какие-то важные подробности. Попытки найти тракториста, который оттаскивал машину, тоже оказались безуспешными. Якобы он вступил в ополчение и где находится – неизвестно.
В Костайнице мы зашли в тупик и оставалась лишь надежда на проверку информации в непосредственной близи от линии фронта и за ней.
Дальше поедем сами, без помощи консула, который переживает, что нельзя вместе. На прощание даёт дружеские напутствия и массу полезных советов. Оставшись одни, изучаем карту, планируя дальнейший маршрут. В принципе, он прост и логичен – по пути, на котором видели съемочную группу Гостелерадио, где Виктор Ногин и Геннадий Куринной снимали свой последний репортаж.

Обещания Владо Чопича

И тут происходит странное: после отказов свидетелей и информаторов, которые ранее были готовы встречаться с нами, но потом внезапно исчезали или отказывались от своих слов, вдруг, на нас инициативно выходит некий Владо Чопич. Судя по всему - командир сербской разведывательно-диверсионной группы.
Мы свои задачи не скрывали, и на блокпостах в районе Костайницы нас проверяли тщательно и неоднократно. Наверное, и его впечатлила пачка документов из всех возможных ведомств СФРЮ, СССР и международных организаций, с просьбой о содействии в поиске пропавших без вести журналистов.
Почему-то он был уверен, что мы из КГБ. И лишь посмеялся над нашими сопроводительными документами с красным крестом: «Мислите да не знам ко сте заправо?» (Думаете я не знаю кто вы на самом деле?).

Короче, принял нас за своих коллег из спецслужб – в интересах дела не стали его разубеждать. Владо обещал через несколько дней передать нам паспорта журналистов, пленного хорвата, якобы связанного с трагедией на дороге и возможно какие-то трупы на опознание. По его словам, съемочная группа попала в засаду хорватских диверсантов; разве кто-то иной, кроме усташей, мог сотворить такое злодеяние?

Тут хочу сразу кое-что объяснить.
Политика хорватских властей в период распада СФРЮ у живущих в Хорватии сербов ассоциировалась с политикой усташей во время Второй Мировой войны. Википедия даёт примерно такое определение: хорватская фашистская, ультраправая, этнонационалистическая, клерикальная организация. С апреля 1941 года по май 1945 года стояла во главе Независимого государства Хорватия. Усташи во многом копировали внутреннее устройство и идеологию фашисткой Италии и нацисткой Германии. В их идеологии выделялись сербофобия и антисемитизм. Усташами был организован геноцид сербов, евреев и цыган, были созданы многочисленные концлагеря. Отличительной особенностью было уничтожение людей жестокими способами - убийство специальными ножами и молотами, утопление, захоронение и сжигание заживо.

Американский исследователь Крейг Нейшн в своей монографии «Война на Балканах 1991—2002» отмечал, что национализм хорватского правительства вызвал у значительной части сербов опасения возрождения идей усташей и спровоцировал сербов на ответную реакцию. Справедливости ради надо отметить, что с момента провозглашения независимости Хорватии в начале 1990-х годов некоторые националистические политические группы пытались возродить традиции усташей. Да, было и такое. Но фактически всё происходившее в начале 90-х было освободительной борьбой Хорватии, борьбой за независимость. Сейчас отождествлять хорватов с усташами так же недопустимо, как называть всех немцев фашистами.
Но на тот момент мы ничего этого не знали. Федеративную Югославию воспринимали как такой маленький СССР. Для нас – советских парней усташи были тождественны фашистам, только ещё более жестокими. Это сейчас я могу рассуждать и сравнивать. А тогда, для нас, воспитанных госпропагандой всё принималось за чистую монету и звучало убедительно. А в посольстве нас просто накачали и окончательно запугали жуткой информацией.
Впрочем, ничего нового. Метод расчеловечивания и навешивания ярлыков на весь народ – метод, хотя и старый, но и весьма эффективный. И сейчас из главных рупоров пропаганды крайне редко можно услышать про украинцев, а всё больше про укронацистов и бандеровцев. Точно такой же прием использовался и во времена Югославской бойни в последнее десятилетие XX века.
Поэтому «усташи» в моих воспоминаниях – это не нацисты-головорезы, а лишь общеупотребительный пугало-ярлык того трагического времени, который постоянно был на слуху.

От дополнительных вопросов Владо ловко уворачивался и отшучивался, обещая на всё ответить через пару дней, когда заберет паспорта из штаба армейского корпуса в Баня Луке и даст возможность пообщаться с пленным. Договорились о встрече через три дня у него на базе. Обещания звучали весьма убедительно, да и зачем этому серьезному военному человеку шутить с нами?

Когда спросили, где эту базу искать, то Владо лишь махнул в сторону покрытых густым лесом холмов над рекой Уна – мол там и ищите. Моё имя как пароль – вас встретят и приведут ко мне. Поначалу даже сомневались – стоит ли дергаться и проверять другую информацию, когда нам пообещали практически всё, что ищем. Лишь три дня подождать.
Но дурная голова ногам покоя не даёт - решаем не бездействовать, а проехать по последнему маршруту съемочной группы для проверки информации и отработки других версий. Всё ещё надеемся на ошибку свидетеля: была расстреляна и сожжена другая машина той же марки. Мало ли синих Опелей на дорогах? Хотя, Златко Стоякович настаивал, что не мог перепутать - на капоте были большие буквы TV.

Отработка версий

В Градишке переехали по мосту на другую сторону реки, и начали движение параллельно линии фронта. В реальности это была не линия, а цепочка очагов сопротивления, вокруг которых шли кровопролитные бои. Центральное правительство отчаянно, силой оружия, пыталось удержать распадающуюся на национальные фрагменты Социалистическую Федеративную Республику Югославию.
Но помимо регулярных армейских подразделений в этой зоне, с обеих сторон, действовала масса добровольческих вооруженных формирований. Когда артиллерийская канонада стала постоянным и ощутимым звуковым сопровождением, решили установить большой белый флаг с символикой Красного Креста на микроавтобусе.
В дополнение к тем международным защитным знакам, которого уже были на всех сторонах нашего фольксвагена. Знаки, подразумевающие нейтральность и гуманитарные цели.
На постах ЮНА нам показывали безопасные проезды или наоборот – сообщали, где заминировано и можно попасть под обстрел. И, как обычно, пугая усташами: что нет ничего страшнее, чем попасть к ним в плен. Вы же руси – наши братья и союзники, и вас эти фашисты не пощадят.
Вот с такими наставлениями и передвигались от поста к посту, от деревни к деревне. И чем ближе была канонада и стрельба, тем больше хаоса и невнятной информации по обстановке. Пытались проехать в небольшую деревушку Субоцка в окрестностях городам Липик. Оттуда в посольство поступила информация о том, что журналисты живы (или, по крайней мере, один) и находятся в заложниках у какой-то местной бандгруппировки, а их съемочное оборудование продано в фотоателье соседнего города.
Но не удалось - в тот день по этому месту работала артиллерия ЮНА, деревушку ровняли с землей. Было обидно, что находимся совсем рядом и чуть-чуть не успели.
Решаем проверить последнюю версию с видеокамерой и другой аппаратурой съемочной группы в фотоателье Ново-Градишки. Всё оборудование было маркировано, да и профессиональную камеру Betacam с другой сложно перепутать. Также надо было найти местного пастора, который передал эту информацию в посольство.
Но сначала надо было пересечь линию фронта. Периодически небо с грохотом рассекали МИГи ЮНА с НУРСами и улетали в сторону Ново-Градишки, вскоре возвращаясь с пустыми пилонами, туда же были направлены стволы тяжелой артиллерии и установок ГРАД. Но точной информации на тот момент не было - под чьим контролем сейчас это место - лишь противоречивые данные от разных командиров.

Спасите наши души…

В полевом штабе ЮНА на окраине разнесенного в клочья городка Окучаны, неожиданно быстро согласовали проезд. И только потом обратили внимание, что на последнем блокпосту общение проходило как-то странно. Если обычно правдами и неправдами нас хотели остановить, не рекомендуя ехать дальше, то здесь лишь махнули рукой – мол, езжайте прямо и через несколько километров будет ваша Ново-Градишка. Никаких предупреждений об опасности, хотя именно там проходила невидимая линия, разделяющая воюющие стороны.
Здесь уже грохотало без остановки со всех сторон, с периодическими усилениями, когда начиналась артподготовка с той стороны реки Уна. Несмотря на уже наступивший октябрь, было по-летнему жарко. Но тяжелые бронежилеты надели не сговариваясь, поверх них накидки с красным крестом. Большую боковую дверь в микроавтобусе, на всякий случай, оставили открытой и решили ехать на малой скорости, чтобы все наши эфемерные защитные знаки были хорошо видно.

Проезжаем вереницу крошечных сёл с опустевшими, расстрелянными и сгоревшими домами, сменяются лишь названия на дорожных указателях: Медари, Трнава, Смертыч. Над последним названием даже успеваем пошутить в жанре черного юмора; из динамиков магнитолы взывает Владимир Семенович: «Спасите наши души…». По карте до Ново-Градишки оставалась всего несколько километров.
…Алексей резко бьёт по тормозам – поперек дороги сгоревшая легковушка и путь впереди блокирован противотанковыми заграждениями. Приехали…
Два Андрея (Рожков и Терентьев) отправляются вперед, чтобы посмотреть возможность объезда «ежей» по обочине. Тоже выхожу из машины, и тут сразу бросило в жар и в холодный пот одновременно: буквально в метре от колес нашего фольксвагена были разбросаны желтые листья кукурузы. Вроде бы ничего особенного – кругом поля. Но эти лежали как-то странно, чуть возвышаясь над асфальтом, скрывая под собой ловко замаскированные противотанковые мины. Для незаметности их аккуратно пристроили в выбоины и углубления от разрывов. Если бы не противотанковые ежи впереди так бы и наехали на эти жухлые листочки на дороге. Ушедшие вперед в поисках объезда, жестами показали, что дальше проезда нет – заминировано.
Не успеваю им ответить, как совершенно неожиданно начался обстрел со стороны позиций ЮНА – оттуда, где пару минут назад нам пожелали срећан пут (счастливого пути). Первые очереди прошли над головой. Резко приседаю от веера пуль над головой и скатываюсь в кювет, надеясь, что он не заминирован. Краем глаза замечаю, как оба Андрея одновременно свалились в придорожную канаву. Но не понял - сами или попали под пули. Живы, ранены, убиты?
Алексей, после первых щелчков пуль по машине успел вывалиться с водительского сиденья на асфальт и ползком рванул ко мне. Оставаться на дороге было смертельно опасно. Ровная и, очевидно, хорошо пристрелянная. Честно говоря, морально были готовы к такому развитию событий, но никак не ожидали, что стрельба будет с тыла – в спину, с той стороны откуда только что приехали.
Сначала успокаиваю себя, что по ошибке – случайный «дружественный огонь».
Но обстрел не прекращался и целили уже не в машину, а такое ощущение, что именно в кювет, ставший для нас укрытием. Пули со свистом стригли траву прямо над головой, с шипением впиваясь в землю у наших ног, которые пришлось от греха поджать, приняв позу эмбриона. Неглубокой и узкой была эта канавка для двух мужиков. Такая неглубокая могилка, если что. Лежим – смотрим в глубокое синее небо с воздушно-белыми облаками и как-то умирать совсем не хочется в такую погоду. Слишком мирно и красиво над головой…
Наше придорожное убежище находилось напротив частного двухэтажного дома. Казалось бы, надо ползти туда, под его стены. Но калитка закрыта, а перелезая через забор неизбежно становишься легкой мишенью. Стягиваю с себя накидку с красным крестом и пытаюсь прикрепить её к какой-то палке, чтобы помахать – обозначить себя, надеясь на прекращение огня. Вдруг ошиблись, и приняли нас не за тех? Но как только приподнял, так короткие пулеметные очереди сменились длинными. Тут же бросил эту затею вместе с импровизированным флагом.
Сверху свистели пули, а в голове крутились лишь два вопрос: «Почему?» и «Что делать?». Впереди мины и позиции усташей, которыми нас основательно запугали. А сзади – вроде бы наши, но огонь с той стороны не прекращался уже больше часа, не давая приподнять голову, чтобы осмотреться или предпринять какие-нибудь действия.
Из нашего укрытия было видно то место куда свалились оба Андрея в самом начале обстрела. Поначалу пытались докричаться до них, но из канавы и в постоянном грохоте это было практически невозможно. Мысли об их гибели отгонял, тем более, Алексей утверждал, когда он еще сидел на водительском сиденье, видел, что они не просто упали, а рыбкой синхронно сиганули в кювет.
Решили лежать в своем тесном укрытии до вечера, а под покровом темноты перебраться под стены дома или лучше в подвал. Опасались лишь танка, стоявшего у крайнего блокпоста: двинется в нашу сторону и тогда без вариантов…
Вдруг, вижу наших парней, ползущих от дороги к дому – там как раз взрывом разворотило часть ограждения. Живы! Судя по тому, как резво ползут - оба Андрея точно живы и, вероятно, не ранены. Вот они уже скрылись за углом. Эх, и нам бы туда! Но ничего - до темноты здесь полежим-потерпим, а вечером будем вместе - сообща придумаем что-нибудь.

ДРГ ZNG

Неожиданно в проломе забора возник силуэт человека, за ним другой, третий… они скользили как тени, поочередно скрываясь за стеной дома, куда буквально пару минут назад переползли наши парни. Не менее десяти человек, вооружены – явно с той стороны. Судя по всему – ДРГ (диверсионно-разведывательная группа). Усташи…
Сквозь звуки стрельбы и канонады послышались какие-то крики доносившиеся со стороны дома. В голове начали вертеться не самые приятные варианты развития событий.
Из-за угла выглянул боец в камуфляже без знаков различия. Глазами упираемся друг в друга. Молча вскидывает АК-47 и уже смотрит на нас сквозь прорезь прицела. Да там и целиться не надо – не больше десяти метров по прямой. Не помню сколько мы так в гляделки играли, время как-то странно изменило свой ход. А боец внимательно рассматривал нас и наш уже простреленный микроавтобус; периодически оборачивался, что-то сообщая своим.
Из-за угла появился еще один и жестами приказал двигаться к нему. Мы и сами собирались туда - в укрытие за стеной дома, но не к усташам в руки. Поговорка «оказаться между молотом и наковальней» обрела осязаемые и видимые очертания. В ответ, неуклюжими жестами из лежачего положении, пытаюсь объяснить ему, что по нам стреляют и забор нам живыми не перелезть. Но судя по тому, что нас сразу не расстреляли в кювете мы им нужны именно живые.
Бойцы, к счастью, оказались сообразительными и тот, что держал нас на прицеле, быстро подполз к забору и ловко сдвинул стволом автомата задвижку калитки. Железная дверка гостеприимно приоткрылась, и мы шустрыми ящерицами рванули внутрь, продолжая ползти уже во дворе дома. Там нас резко подняли на ноги и крепко прижали к кирпичной стене, где рядом, широко расставив ноги и упираясь руками, стояли оба живых Андрея.
Несколько раз обыскали, выворачивая и вытряхивая все карманы. И только в этот момент сообразил, что все наши документы остались в машине. Ради ускорения проверок на постах все паспорта и сопроводительные документы мы держали в одном месте – в сумке, рядом с водителем. Там она и осталась – в машине на заминированной дороге под обстрелом. Теперь попробуй объясни и докажи кто мы на самом деле, и что тут делаем. Но происходит маленькое чудо – документы при себе оказались лишь у Алексея. Причем сразу два паспорта советский и загран, что вызвало интерес одного из бойцов группе. Он отвел его чуть в сторону и начал расспрашивать. Оказалось, что в паспорте он увидел адрес прописки, который был ему знаком. Жил буквально в том же доме, только в другом корпусе во время учебы в СССР. Легче от этого не стало, но, как минимум, спасло от расстрела на месте.
Справедливости ради, стоит признать, что выглядели мы, если не подозрительно, то весьма странно. Особенно с учетом такой неожиданной встречи на линии фронта. Судите сами: четверо молодых мужчин, спортивного телосложения, с короткими стрижками, в гражданской одежде, но в бронежилетах и без документов. Зачем-то приехавшие в самое пекло.
Дальше был короткий поочередный допрос: «Кто такие? Цель? Документы?». Что интересно, с сербами мы обычно общались по такой схеме: мы на русском, они на сербском и прекрасно друг друга понимаем. Или просто на русском. И с хорватами языковых проблем не возникло: вопросы сначала были на сербо-хорватском, но потом старший группы перешел на английский. Скрывать нам было нечего, и всё ему подробно рассказал о целях и задачах, и о странном обстреле, в результате которого мы оказались в ловушке. Но выглядело и звучало это как-то неубедительно. И тут их старший, сверля меня глазами заявляет: «I know - you are Soviet spies and work in the interests of your Serb allies, you use the Red Cross for camouflage». Вблизи удалось рассмотреть у него шеврон ZNG (Zbor Narodne Garde - Национальная гвардия) с хорватской шаховницей. Те самые «зенги-усташи», которых постоянно недобрым словом поминали сербы и сотрудники посольства.
Потом были угрозы расстрелять прямо здесь – у этой стены, но внезапно, сменив гнев на милость, командир ДРГ принимает решение: мы остаемся здесь – ждать их возвращения. Пара коротких команд и диверсанты тенями заскользило мимо домов через когда-то мирные и уютные палисадники к сербским позициям. Бежать нам отсюда некуда, скоро они вернутся и заберут нас с собой. В плен…

Снова вместе

Наконец-то мы снова вместе! Живые и никто не ранен, хотя, минуту назад нас обещали расстрелять как шпионов. Или, с большой вероятностью расстреляют в ближайшее время. Вспышка радости сменилась судорожным поиском выхода из сложившейся ситуации.

Была робкая надежда, что диверсионная группа будет уничтожена или вынуждена отступать по другому маршруту и им будет не до нас. Выход один - спрятаться и переждать. Отходим на один дом назад и видим дверь в подвал - там будет безопаснее всего: и как укрытие от обстрелов, и шанс спрятаться от диверсантов. Вряд ли в этой обстановке они будут обыскивать дома и постройки. Если на улице было тепло и даже жарко, то в бетонном подвале стылый сырой холод. Долго там не протянем. К тому же ни еды, ни воды. А сколько нам там придется сидеть – не очень понятно. В итоге Терентьев со Звездиным остаются в подвале, я с Рожковым по-быстрому заходим в дом, чтобы найти какие-нибудь одеяла или одежду, возможно еду и воду. Были там не более пяти минут, но, когда вышли на порог, нос к носу сталкиваемся с диверсионной группой, перебежками отступавшей от сербских позиций. В крови, злые…
Стаскивают нас с порога дома и снова ставят к стенке, но уже гораздо жестче. Из подвала выводят Андрея и Алексея. И снова по кругу те же самые вопросы, и те же выводы – что мы советские шпионы. Краем уха слышу бурную дискуссию на тему расстрелять или взять с собой.
Командир ДРГ дает команду на отход, обводит нас взглядом и заявляет, что мы захвачены в плен, вместе переходим линию фронта, если будет попытка сбежать – расстрел на месте.

В плену

Пригибаясь уходим через пролом в ограждении в сторону Ново-Градишки. Впереди оказалось кукурузное поле, точнее - поле с остатками сухих стеблей после уборки урожая. Никаких укрытий, ям или канавок. Как назло - голое и ровное. Метров пятьсот до ближайших домов и возможных укрытий. А нас уже заметили, судя по усилившейся сзади стрельбе. Бежали какими-то немыслимыми зигзагами и в темпе достойным спортивных наград будь то мирное время. Изредка падали на землю, вжимаясь в неё изо всех сил от неприятного свиста над головой - каждый такой «свисток» может оборвать или искалечить жизнь.
И вот уже всей компанией лежим в когда-то уютном дворике, пытаясь отдышаться, пули бьют выше в стену, изредка сбивая ягоды с кистей позднего винограда над нашими головами. Лишь бы танк не начал по нам работать. Командир, наверное, прочитав мои мысли успокоил, что танк они уничтожили – за тем и ходили на ту сторону.
Собираю с земли виноградины, и не стирая пыль наслаждаюсь сладким соком. Есть не хотелось, а жажда уже мучала: жаркий день, вся эта беготня и нервотрепка. Минут через десять уже трясемся в каком-то подобии местного УАЗика-буханки. Отъехали совсем недалеко – наверное, полевой штаб, заводят в большой подвал полуразрушенного старого здания.
Судя по всему, нас передали в контрразведку. Рассадили по разным углам подвала. Допрашивали по очереди. Контрразведчик, который вел допрос резонно замечал: как я вам могу поверить, если у вас нет никаких документов, на вас бронежилеты, вы похожи на военных, и взяли вас прямо на линии фронта; вы пробирались к нашим позициям – проводили разведку в интересах сербов. Всё это звучало как обвинение.

Не угрожал и не кричал, не били и не пытали. Лишь по окончанию допроса спокойным голосом подвел итог: вы – шпионы, и если не сознаетесь какая у вас боевая задача, то утром расстреляем.
Вероятно, от немедленного расстрела, там у дома возле дороги, нас спасло отсутствие оружия и, возможно, символика Красного Креста. Вспоминаем, что в Белграде представители Югославского Красного Креста обещали разослать уведомление о нашей группе во все свои подразделения. В том числе и на территорию, где идут боевые действия. Обратились к контрразведчику с просьбой связаться с любым офисом Красного Креста - узнать про факс или телефонограмму с нашими именами и описанием нашей миссии. Ближайший должен быть здесь - в Ново-Градишке. Через час он уже сверял имена, которые написали мы и те, что были в телефонограмме.

Казнь пока отложили, и решили передать нас в военную полицию для окончательного выяснения. Перевезли куда-то в центр города и поместили всех в одну камеру. Дали бумагу и ручки, приказав написать о себе все что помним: домашние адреса, номера паспортов, имена родителей, жен, детей, где учились, служили, работали и т.п. Обещали по своим каналам проверить информацию и уже после принять окончательное решение о нашей дальнейшей судьбе.
Надо сказать, что сработали они оперативно и через несколько часов передали нас какому-то мужчине в штатском, который без всякой охраны и даже без оружия повёл нас по темным улицам городка к себе домой. По пути он проклинал войну, и тех идиотов-политиков, которые её затеяли. Это был представитель местного отделения Красного Креста. Его семья приняла нас по-доброму: накормили, напоили, но спать предложили в подвале - по ночам часто обстреливали жилые кварталы. И действительно, под утро основательно тряхнуло даже крепкий бетонный подвал - соседний дом через дорогу разнесло снарядом ГРАДа.
Утром гостеприимный хозяин отвез нас в Славонский Брод, чтобы сделать нам если не документы, то хотя бы временные справки, чтобы иметь на руках какие-нибудь подтверждения личности. Почему-то вспомнилось булгаковское «человеку без документов строго воспрещается существовать». Во время войны особенно.

Разделение группы

В подвале у доброго человека после всего пережитого не спалось, обсуждали произошедшее и наши дальнейшие действия. По логике вариант был один – срочно возвращаться в Белград. У нас ведь больше нет машины, денег и документов. Да и вид был слегка потрепанный и подозрительный. Разве что на беженцев стали похожи, которых в прифронтовом городке было много.
Но не давала покоя многообещающая встреча, назначенная Владо Чопичем. Завтра он должен был вернуться на свою лесную базу рядом с Костайницей. Не зря же мы рисковали, чтобы так просто отказаться от своей цели.
Созваниваемся с посольством и вкратце без эмоций рассказываем о произошедшем, и о нашем плане, который созрел в подвале. Решили, что Звездин и Терентьев возвращаются в Белград, а я с Рожковым снова переходим на сербскую сторону, чтобы успеть на встречу с Владо Чопичем. Осознаем - авантюра чистой воды, но всю ответственность берем на себя.
В то время мы не знали, что в Белграде нас уже записали в пропавшие без вести, или сгинувшими в фашистских застенках. Газетные передовицы пестрели такими заголовками:

Мост

Прощаемся. Алексею и Андрею сначала надо будет добраться до генерального консульства в Загребе, а затем через Будапешт в Белград. Война перекрыла все нормальные пути сообщения и безопасное передвижение между главными городами СФРЮ было возможно лишь через территорию третьих стран. Но пока они смотрят нам вслед, идущим к мосту через Уну, который фактически стал пограничным, в начавшейся распадаться Югославии.
Слившись с потоком беженцев, переходим на территорию Боснии и Герцеговины. Совсем скоро здесь тоже начнется кровавый ад гражданской войны. Но пока тихо - оазис мирной жизни, такой непохожей на то, что мы видели накануне по ту сторону реки.
Для нас было загадкой почему же эти люди воюют друг с другом в этой прекрасной стране. Уровень благосостояния которой, в городах и на самых дальних хуторах, был значительно выше, чем в СССР образца 91 года.

Но самое страшное, что убивали друг друга, не какие-то пришлые злодеи или иноземные враги, а внешне никак не различимые, говорящие на одном языке люди. Добрые, гостеприимные и душевные, что с одной стороны, что с другой. А сейчас брели они встречными потоками через мост, стараясь не поднимать глаз и не смотреть друг на друга: на бывших соседей, друзей, любимых. В то время много сербских семей покидало Хорватию и наоборот хорваты уходили из Сербии и Боснии. Никак это в голове не укладывалось. И в душе свербило страшное предчувствие того, что такое скоро начнется и у нас дома – в нашей многонациональной стране.

Возвращение в Костайницу

В плотном потоке людей, переходивших мост, мы отличались лишь тем, что у нас не было никаких вещей. Впрочем, как документов и машины, и добраться до Костайницы могли только автостопом. Хотя, один документ был. Но весьма специфический. В военной полиции, которая после контрразведчиков устанавливала наши личности, выдали что-то вроде подорожной грамоты или справки взамен паспортов, оставшихся в расстрелянной машине.
Точный текст уже не помню, но суть такая: Владимир Мельник и Андрей Рожков – прошли проверку, документы они утратили после их обстрела сербскими боевиками, оказывайте им содействие и т.п. И уже на выходе с пограничного моста, где нас чудом не выцепили для выборочной проверки, Рожков шепчет: «Ты хоть понимаешь, что это наш смертный приговор?».
Пока ничего не понимаю – ведь мы сейчас вернулись к «своим». Война там – позади. Андрей развивает свою мысль: «Представь, 1942 год, мы все такие красивые, в гражданской одежде, под которой бронежилеты и этот замечательный документ. Нас задерживает СМЕРШ, а из документов лишь эта филькина грамота от фашистов, заверенная военной полицией, которая ручается за хороших ребят. Хорошо, если перед расстрелом дадут в наше посольство позвонить. Но ведь могут и сразу к стенке. А мы, кажется, лимит удачи уже исчерпали, за эти дни».
И правда – это наш приговор. Но, с другой стороны, если, ещё раз окажемся на той стороне, то без документов снова в шпионы запишут.
Прятать в складках одежды или под стельку – глупо – при грамотном обыске найдут. И тут, вижу, на обочине валяется хвостовик-стабилизатор от разорвавшейся мины. Поднимаю, выкручиваю капсюль, плотно сворачиваю наш опасный документ, запихиваю внутрь, завинчиваю капсюль на место.

Тайник готов. Вряд ли кому придет в голову его раскручивать – бесполезная военная железяка. Если что – сувенир на память, и всегда можно выкинуть, не вызывая подозрений.

Выходим к трассе, начинаем голосовать – ловить попутные машины в сторону Костайницы. Подбирали охотно, лишь искренне удивлялись, что делают два русских парня в это сложное время в прифронтовой полосе. Но мы честно рассказывали, повторяя как мантру, что «тражимо совјетске новинаре. Можда сте чули нешто о њима?» (…ищем советских журналистов. Может быть, Вы что-нибудь слушали о них?). Как ни странно, но слышали практически все, сочувственно кивали головами и выдавали какую-нибудь версию их исчезновения, заодно проклиная политиков и войну.
Ещё засветло добрались до Костайницы, но не заходя в город, свернули на грунтовку и, уже пешком, направились в сторону лесистых холмов, куда махнул рукой Владо Чопич. А дальше всё было по его сценарию. Как только грунтовка зашла в лес мы тут же оказались под прицелом скрытого поста. Выяснив к кому идем, часовые по рации вызвали машину и каким-то замысловатым маршрутом доставили нас на базу. Это был симпатичный крепкий хутор на вершине холма, с массой вооруженных людей во дворе. Самое интересное, что на главном доме был водружен и развивался белый флаг с красным крестом. Но на полевой госпиталь это не было похоже, а скорее на базу спецназа. Теперь стали понятны шутки и ухмылки Владо, когда он рассматривал наши документы с такой же символикой.
Самого Чопича на базе не оказалось - задерживался в штабе корпуса в Баня Луке. Но его заместитель был в курсе задач нашей группы и предложил подождать пару дней у них на хуторе. Внимательно осмотрев наш потрепанный вид, с удивлением спросил: а где же ваша машина и ещё двое? На что мы начали что-то врать про срочное возвращение в Белград, поломку машины и т.п.
Мы честно рассказали про те гарнизоны и населенные пункты, где удалось побывать, вспоминали командиров ЮНА с кем встречались, сожалели, что не смогли проверить версию с бандгруппировкой в окрестностях Липика, но умалчивали своё вынужденное пребывание на той стороне. Короче, заговаривали зубы как могли, но всё чаще ловили на себе какие-то напряженные и недоверчивые взгляды спецназовцев.
Честно говоря, боялись говорить о наших злоключениях, и что ещё вчера были в плену у хорватов. Мы ведь до сих пор не поняли причину обстрела нашей группы с сербской стороны и позиций ЮНА. Конечно, это могла быть просто случайность или ошибка, но информаторы и свидетели, которые резко меняли свои показания или просто исчезали, наводили на разные мысли. В первую очередь вспоминали про наших пропавших без вести журналистов, которых мы искали. И, очень может быть, что мы чуть не повторили их судьбу. Просто повезло немного больше.

Чудо с радиоприемником

Прибыв на лесную базу Чопича, выглядели мы с Андреем как два привокзальных бомжа. Гостеприимные хозяева предложили привести себя в порядок, и впервые за эти дни удалось вымыться и выспаться.
На завтрак вышли свежие и в более-менее приличном виде. С десяток серьезных бойцов сидели за большим столом. Вкусная и щедрая деревенская еда, всё тихо-мирно и даже стрельба едва слышна. На старом резном комоде монументом красуется огромный ламповый радиоприемник, диктор что-то вещает о новостях на окучанском фронте (там, где мы были несколько дней назад). Про себе отмечаю, что это не белградские новости, а хорватское вещание из Загреба. Обычный поток новостей, в котором, вдруг, слышу начало фразы: «…четири представника совјетског Црвеног Крста и њихов аутомобил… (Четыре представителя советского Красного Креста и их машина…).
Как вдруг, казалось бы, неубиваемый радиоприемник, работающий, вероятно, ещё со Второй мировой, внезапно замолкает. Все лампочки горят, но тишина. Здоровенный спецназовец подскочил с места, начал крутить ручки настройки, постукивая кулачищем по ему ведомым особым точкам вещательного аппарата. Тишина. И только минут через пять снова ожил и заговорил, но уже вещал про новости погоды.
Молча переглядываемся с Андреем, безмолвно согласившись, что надо валить отсюда как можно быстрее. Такого чуда, что приемник заглохнет в нужное время, вряд ли произойдет ещё раз. В следующем новостном выпуске из Загреба наверняка снова расскажут про нас, про обстрел машины с защитными эмблемами Красного Креста, про плен и спасение и т.п. Да и в новостях из Белграда тоже не знаем, что расскажут. Сначала исчезновение журналистов, а потом и нашей группы – удобная карта в руках госпропаганды. Как её разыграют – неизвестно. Не хочется стать разменной монетой в политических играх.
Но самое главное – здесь, среди своих братушек-сербов, мы, становимся опасными свидетелями. Или уже стали, пытаясь выяснить что же произошло с нашими журналистами, кто расстрелял и сжег Виктора Ногина и Геннадия Куринного. К тому времени у нас сложилось версия о произошедшем на развилке у села Panjani вблизи Костайницы. И это шло вразрез с теми политическими установками, на основании которых нас инструктировали и напутствовали в посольстве. В хаосе войны, прежде всего войны гражданской, зачастую возникает парадоксальные ситуации, как заголовок известного фильма: свои среди чужих, чужие среди своих.

Побег

Благодарим за завтрак, и выходим из дома в сторону лесной дороги, сказав часовым, что хотим немного прогуляться поблизости. Судорожно вспоминаем топографическую карту, висевшую в большой комнате хуторского дома. Главное - добраться до дороги. Благо она где-то рядом, а там на попутках поглубже в тыл, где меньше постов и проверок. Делая вид, что собираем в кустах лещины орехи, неспешно сворачиваем с грунтовки на набитую лесную тропу и сломя голову бежим вниз по склону.

И снова удача – неожиданно быстро тропинка выводит нас на дорогу, где через пару минут втискиваемся в старенькую, неизвестно откуда появившуюся «Заставу» местного хуторянина, и едем вглубь Боснии, развлекая водителя какими-то байками, вместе проклиная политиков и войну.
Из придорожной кафешки удалось позвонить в посольство и назначить место встречи. К ночи, сменив автостопом с десяток машин, добрались до Тузлы, где нас ждал консул.

Политическая целесообразность

По пути в Белград рассказываем подробности произошедшего с нами за те дни, когда не было связи с посольством. Михаил Сергеевич Королев лишь хмурится и качает головой.
Его можно понять: в местной прессе уже раструбили о нашем исчезновении где-то на окучанском фронте, предполагая страшную гибель в застенках усташей-фашистов. Но спасибо, что эту «горячую новость» решили немного попридержать и не отправлять в Москву, надеясь на наше возвращение.

По своей наивности делимся и эмоциональными впечатлениями от увиденного за эти дни: что на самом деле всё не так как в газетах пишут, и как нам рассказывали на инструктаже в посольстве, а скорее – наоборот. Не может быть черно-белой однозначности в гражданской войне. Например, захватив нас в плен, боевики ZNG фактически спасли жизнь, выведя между минных полей от обстрела со стороны ЮНА. Хотя, по правилам диверсионной группы без лишних разговоров должны были положить нас сразу на месте без долгих выяснений.

«А про журналистов что думаете?» - ещё больше нахмурившись спрашивает консул – «Что с ними произошло по вашей версии?».
Ответ у нас уже был готов, в последние дни мы только об этом и говорили. Все факты указывали на то, что Виктор Ногин и Геннадий Куринной были убиты у той развилки на выезде из Хорватской Костайницы. Кем? Неизвестно. Но территория, где произошла трагедия, в тот день и позднее, в основном была под контролем ЮНА и различных сербских вооруженных формирований. Было ли это преднамеренное убийство или трагическая случайность войны – не знаем. Точно так же, как и произошедшее с нами. Ведь на нашем маршруте мы видели то, что нельзя видеть: военные преступления и преступления против человечности. Вероятно, именно это и погубило журналистов, которые увидели и сняли то, что разительно отличалось от политических установок.

Консул как-то грустно посмотрел на нас, и после долгой драматической паузы спрашивает: «Вы хоть понимаете, что про это нельзя никому рассказывать? Политически нецелесообразно!».
Позднее, в посольстве и потом в Москве, неоднократно слышал это словосочетание. Универсальный аргумент. Каждый раз вздрагиваю, когда слышу его - зачастую им прикрываются преступления или какая-нибудь великодержавная глупость.

Перед вылетом в Москву, по итогам поисковых работ написали отчет, который был жестко сокращён-кастрирован ‘ответственными лицами’ в угоду той самой «политической целесообразности». А для надежности на него поставили гриф секретности, а нас сначала вежливо, а потом строго просили не вдаваться в детали и особенно не распространяться об увиденном в ходе командировки. Даже в сильно усеченном и прилизанном виде в отчете содержалась информация, которая, на тот момент противоречила актуальным на тот момент политическим установкам.

Память и памятник

Я лишь поделился личными воспоминаниями о крохотном фрагменте трагической истории, связанной с распадом прекрасной страны - Югославии. Наша группа была первой в череде долгих и опасных поисков. Впоследствии, и буквально до нынешнего дня, поисками занимался их коллега и друг – Владимир Мукусев. Он возглавлял специальную парламентскую комиссию по поиску журналистов Гостелерадио. Тот самый, который создавал и вёл сверхпопулярную программу «Взгляд», в те времена, когда ещё можно было говорить и размышлять вслух на телевидении.
По итогам своих поисков в течение нескольких десятилетий, Владимир написал две книги: «Черная папка» и «Не стреляйте, мы ваши братья!" с подробным описанием многолетнего, почти детективного расследования гибели своих друзей и коллег. Фактически - документальный политический детектив, написанный с болью в сердце и риском для жи
зни. По прошествии более чем четверти века, трагически погибшие при исполнении профессионального и служебного долга, Виктор Ногин и Геннадий Куринной были награждены Орденами Мужества - за самоотверженность и преданность профессии.

Исключительно усилиями Владимира Мукусева рядом с местом гибели – там, где было то зловещее черное пятно на асфальте, был установлен памятник с надписями на русском и хорватском языках. И снова та самая проклятая «политическая целесообразность» - памятная доска чуть не спровоцировала политический скандал.

Нейтральная надпись на русском гласит: "На этом месте 1 сентября 1991 года при исполнении своего профессионального долга трагически погибли русские журналисты Гостелерадио СССР Виктор Ногин и Геннадий Куринной. Вечная памя
ть". А вот хорватская версия – которая, не является переводом текста, а больше напоминает приговор суда, которого не было: "Здесь 1 сентября 1991 года, в первые месяцы Отечественной войны, члены сербских военизированных подразделений злодейски убили русских журналистов".

Под камнем-памятником нет останков журналистов. Не похоронены они и на Родине. Не найдены. До сих пор. Но это память о войне, жертвами которой они стали. Материалы Виктора Ногина и Геннадия Куринного из воюющей Югославии, были первым предупреждением нам и тогда ещё единой стране - СССР.

DÉJÀ VU (фр. уже видел) - в качестве постскриптума.

Уже несколько лет меня преследует югославское дежавю. Происходящее сейчас до боли напоминает то, что видел несколько десятилетий назад.

А мы тогда – осенью 1991 года - много обсуждали между собой как эти люди и их земля похожи на нас. И вся эта безумная война, больше напоминающая бессмысленную бойню - какой-то абсурд - нонсенс, как если бы Россия вздумала воевать с Украиной. Но к концу командировки поняли, что с помощью агрессивной пропаганды и равнодушной массы можно стравить кого угодно. Даже самых близких и родных, говорящих и думающих одинаково, тех кто с одинаковым удовольствием ест борщ и вареники, и внешне неотличимых. Нет ничего страшнее и абсурднее братоубийственной войны. Невежество – благоприятная почва для любых преступлений.

Потом, после этой командировки в Югославию, пошла череда войн, локальных конфликтов и кровавых мясорубок, где пришлось побывать. И уже вроде бы загрубело всё внутри, научился абстрагироваться, но самые страшные воспоминания связаны именно с Югославией и потом с Чечней. Поток фотографий и видео, которые сейчас идут бесконечной лентой в Telegram каналах, с изорванными телами погибших, города и села, превращенные в мертвые руины, разорванная бронетехника, фаршированная сгоревшей человеческой плотью – снова порождает страшное déjà vu из прошлого.

Темные и мрачные подвалы Грозного, забитые мирными жителями. Завшивленные, голодные, умирающие от ран, страдающие от жажды. Водопровод, впрочем, как и все коммуникации перебиты, а выйти наверх, чтобы набрать воды из лужи или воронки – это под пули и град осколков – на верную смерть…

Аэродром Моздок. Бесконечные транспортные борта, под мерзким январским ледяным дождем, выгружающие из своих недр свежее пушечное мясо. Пацаны. Только из учебки, с плохо подогнанным обмундированием, болтающимся оружием и снаряжением. Те же самые глаза, как у скота перед воротами бойни - испуганные, не понимающие куда и зачем попали. Через несколько дней в Грозном, снова видел их, или не их, но как тут разобрать, когда тело раскатано по асфальту танками; или как узнать человека в обгоревшем куске мяса, который тащит голодный бродячий пёс…