Большие перемены - 5, некоторое отступление с возвращением к вопросу, часть 5
Автор: Александр Певзин
Среди множества вопросов, которые появляются при столкновении с текстами XVI-XVII вв., особое место занимают два: "кто более всего был прав из почтенных мастеров в теории и практике?" и "при чем тут философия?". Современный опыт, штука обманчивая и непростая, эти вопросы запутывает еще больше. В любом современном споре об эффективности рукопашки, ножевого боя и других видов причинения ущерба ближним и дальним важна будет не только теория, но и опыт. Причем, опыт зачастую будет на первом месте. Какие бы построения и разумные на первый взгляд доводы ни приводились, если теоретик не может показать на практике эффективность своих методов, публика становится беспощадной, а в выражениях совсем не стесняется. Даже если в теоретизировании было здравое зерно. На этом фоне отрывок из albom amicorum Тибо выглядит, мягко говоря, странновато. Там говорится, что Тибо доказал своим ученикам и знакомым правильность своей системы... на словах. Это сегодня само утвеждение, что на словах можно доказать правильность фехтовальной школы, почти любого трезво мыслящего человека навело бы на мысль, что речь как минимум о не очень разумном человеке, а то, скорее всего, и вовсе о наглом шарлатане. Между тем, для многих образованных людей века XVII ничего такого удивительного в этом заявлении нет. Речь, разумеется, не о том, что теоретизирование может заменить практические навыки, тренировки, упражнения. Речь о том, что есть надежный метод оценить и проанализировать буквально любую действительно систематически устроенную вещь, основанную на определенных принципах. А уже от этого понимания можно выстроить изучение и применение. Или отказаться от такового: дескать, теоретическая проверка показала бесполезность, и точка. Именно такой систематически устроенной вещью считали тогда фехтование не только адепты Дестрезы, но и многие их конкуренты.
Образованные люди до научного переворота рубежа XVII-XVIII вв. не представляли себе более надежного и универсального метода познания, чем схоластические построения. И пусть менее громоздкого и более доказательного метода у них еще не было, их это не смущало. К своим знаниям и навыкам, как я уже отмечал ранее, они относились серьезно. А к тем, кто опирался только на собственный опыт и скучную практику - с подозрением. Это вообще было обычным делом - разрыв между теорией и практикой, пролегавший по самому обществу и отражавшийся в общественной иерархии. В историческом плане еще не так давно врач с университетским образованием, не делавший операций и далеко не идеально знавший анатомию даже для своего времени, и хирург были представителями принципиально разных слоев общества, причем хирург за полноценного врача и не считался даже. В нем видели коновала, человека низкой квалификации, неизбежное зло. Учитель фехтования еще веке в XIX был всего лишь наемным работником с крайне низким общественным статусом, будь он даже выдающимся профессионалом: недаром в адрес кое-кого из наполеоновских генералов в перечне обвинений со стороны их противников из старорежимных аристократов фигурировало не только социальное происхождение, религия или принадлежность к определенным этнических группам, но и преподавание фехтования. В плане общественного положения людей, занимавшихся "низким", "ручным", далеким от "искусства" и "науки" трудом, могли возвысить разве что исключительные связи, авторитет "великого человека", "истинного художника" или исключительная польза, официально признанная властями. Так было с наиболее яркими и влиятельными мастерами из числа французских фехтовальщиков второй половины XVII века, вроде де ла Туша. Многих это ремесло не могло прокормить само по себе, и они сочетали занятия фехтованием с занятиями акробатикой, театром, танцами, медициной (в том числе вполне шарлатанской) и не только. Искушение не уподобляться таким профессионалам, "быть выше", возможно, здорово повредило адептам "подлинного искусства" из числа фехтовальщиков.
Для того, чтобы что-то противопоставить единственному на тот момент методу познания и анализа, философскому в своей основе, нужно было изрядно напрячь фантазию и профессиональные навыки и знания. И именно такие люди оказывались наиболее яркими и серьезными критиками как отдельных школ, так и самого "научного" подхода к фехтованию. Камилло Агриппа был явно из их числа, о чем говорит не только основной текст его трактата, но и весьма примечательный диалог с Аннибале Каро, фигурой в итальянском Возрождении видной. Фактически Агриппа пытается показать, что ему не нужна схоластика ни в каком виде: ему хватает практических навыков. С помощью довольно грубого инструмента он может не только построить все необходимые геометрические фигуры, но и обосновать траектории ударов и движения тела фехтовальщика. Более того, он пытается показать, что ему одинаково доступен и человек, и модель вселенной - микрокосм и макрокосм (эдакий "привет схоластам"). Теми же геометрическими построениями он рисует небесную сферу вокруг Земли. Однако этого оказалось мало, и авторитет оппонентов Агриппы остался на высоте: метод Агриппы работал у Агриппы, но полноценной методикой все-таки не мог считаться, это был способ защититься от критиков, не более. Кроме того, Агриппа был инженером-самоучкой, был сам по себе, так сказать. Даже Гизлиеро, его более поздний коллега, напрямую не пытался ниспровергать авторитеты или их отодвигать, а просто предлагал свою систему. Кеведо, которого можно считать критиком "книжного подхода", если присмотреться, успешно критиковал скорее веру в то, что можно учиться по книжкам, чем схоластический метод или попытки подвести теоретическую базу под фехтование. У него самопальный адепт Дестрезы просто не понял прочитанного, за что и поплатился. Но само по себе это еще не значило, что теория неправильна, а книгу по Дестрезе хвалят. Критика со стороны практиков, вроде Монези, в сторону итальянских теоретиков сама по себе обращалась к конкретным ошибкам и заблуждениям, а не к философии. На "науку" он не смел замахиваться как человек недостаточно образованный, о чем он прямо пишет, а только на неумение молодых энтузиастов "паркетного" фехтования и их недостаток практических знаний. Разумеется, не только адепты Дестрезы могли пользоваться схоластическими построениями при поиске единственно верной теории. Этим в менее явной форме, видимо, занимались и многие другие, - тем более, что образование тогда еще включало в себя тривиум и квадривиум. Для многих Дестреза была большим подспорьем: одно дело, когда тренер просто учит набору навыков (и его статус невелик), и совсем другое - когда он занимается искусством или даже наукой. Престиж мастера от этого только растет. Диего де Виесма - характерный пример такого специалиста. Да и Тибо. Оба не были знатными людьми, но завоевали высокий статус и признание в кругах образованных и богатых фехтовальщиков.
Но отдельного интереса заслуживает именно идея "истинного" фехтования. Само название - La Verdadera Destreza - подразумевает единственность и неповторимость этой системы. Для наших дней все это звучит странно: сегодня само собой разумеющимся считается, что "правильных", "эффективных" способов причинять вред ближним и дальним может быть больше одного. Подчас невозможно определить, какой из них "лучше". Это мнение вполне обосновано опытом. А еще оно основывается на несколько менее явном, но фундаментальном отличии нашего времени от того самого XVII века в Европе. Для европейца XVII века, отучившегося в школе или университете, идея о единственности истины была само собой разумеющейся. Даже если человек в ней и сомневался, то авторитет философии и религии был слишком велик, чтобы ее оспаривать в открытую, а методов и теорий принципиально иного рода практически не было в наличии, либо они были маргинальными. Истин, - в рамках этого подхода, - не может быть две, три и так далее. Истина - единственна, а значит и правильный способ фехтовать - тоже один. Все остальное - лишь приближение к этой самой истине. Поэтому когда Тибо заочно спорит с Фабрисом, он указывает, что многое в системе Фабриса довольно-таки близко к истине и эффективно, хотя у него, у Тибо, система лучше, и при столкновении неизбежно победит. Итак, Тибо владеет истиной, Фабрис ближе всех прочих к ней, а остальные безнадежно отстают. Аналогичным образом, для утверждения своей правоты Луис Пачеко де Нарваэс утверждает, что у Каррансы верно далеко не все, многое он позаимствовал вовсе у Агриппы, - то есть у Каррансы не Истинная Дестреза. А вот у него, Луиса Пачеко де Нарваэса, истинная. И, значит, только он может обучать и аттестовать по этой самой системе. Мнение его о заморских мастерах и того ниже, их сочинения он считает глупостями и пустой тратой времени. Забавным перевертышем оказывается критика Дестрезы со стороны Сильвера: хотя теоретически испанцы говорят разумные и истинные вещи, на практике они неосуществимы, а значит фехтование у испанцев с изъяном. То есть, не истинное оно у них. Сильвер обращался к практике как самому главному критерию разумности и правильности фехтования. В этом он сильно отличался от многих своих коллег. Примечательно, что фехтовальщики у Тибо, учившегося у испанцев, одинаковы. И сложнейшая геометрическая модель у него тоже стандартизирована. В ней (самой по себе) почти нет места анатомическим странностям, отличиям, разнице в росте, длине конечностей, несоразмерности разных частей тела, специфике движения, - всему тому, что сопутствует фехтованию, ведь люди - разные. Похоже дело обстоит с Дестрезой вообще, хотя есть отдельные рекомендации, как противодействовать более высоким или низким фехтовальщикам. Адепты этого подхода идут от теории к практике и поэтому стандартизируют геометрические схемы, изображение тела, взаимные положения фехтовальщиков. Они похожи на геометров, оперирующих идеальными математическими объектами на идеальной же поверхности - линиями, отрезками, точками, дугами, углами на абсолютно гладкой и ровной плоскости. И дело здесь, наверное, не в отрицании реальности, не в "паркетности" фехтования - хотя они могли иметь место. Дело скорее в убежденности, что задачу надо решить в общем виде, доказать, обосновать единственно верный подход. Тот факт, что геометрия в чистом виде и практическое ее применение - довольно разные вещи - уже не требовал дополнительного изложения. И все же осознать его было не так просто, а уж тем более быть к нему готовым. Недаром Бен Джонсон издевался над Нарваэсом: его персонаж шутил, что главным мастером фехтования теперь стал сам Евклид, а не просто "дон Луис". В этой шутке была изрядная доля правды, причем не только в плане использования геометрии, но и в плане статуса "главного учителя".
Но поскольку овраги в реальности очень уж сильны, а идеальные поверхности сложно создавать даже на чертеже, решить проблему в общем виде раз и навсегда у адептов Дестрезы не вышло. И у Тибо не вышло, о чем писал Брухиус. И у итальянцев, вроде Гизлиеро, тоже не получилось, хотя они придумали немало интересного. А проблема с методом осталась, и никуда не делась даже в наше время. И остается самый главный вопрос: "а как бы придумать такой метод, чтобы был получше схоластического, был бы более строгим и доказательным, да еще позволял бы решать задачи совсем новые и неизвестные, когда опыт не помогает (как мечтали, вероятно, те же диестро)?" Классическое фехтование и его прямые предшественники явно не могут быть таким универсальным ответом, и многие претензии, которые некогда адресовали "паркетным" фехтовальщикам Европы в раннее Новое время, позднее адресовали уже более близким нам по времени "классическим" фехтовальщикам. Потому что даже для дуэли, как оказалось, надо еще найти: идеальный инвентарь, идеальную площадку, идеальные условия. А противник непредсказуем и неудобен. А выпад много где не работает. А укол много где ненадежен. А атака много где коротка и опасна. И двигаться надо как-то иначе. И... И тут вправе был бы позлорадствовать кое-кто из скучных практиков, вроде Сильвера или Монези, которые не очень любили глубокий выпад и стройные теории, но зато хорошо рубили и владели самым разным оружием в разных неудобных условиях. И современные практики, не верящие в доказательства на словах, их бы поддержали. И все-таки проблема остается, а стремление ее решить - остается вполне разумным, и потому Карранса все еще интересен и глубок, как и его последователи. Так что, старые споры так и остались неразрешенными, несмотря на то, что сегодня в единственность истины (не в математическом смысле, а в религиозном и философском) многие не верят, а верят в обратное. Применять же философский подход в духе испанских неосхоластов уже мало кому приходит в голову. Да с ним и раньше не все было хорошо.
