Свет и тени: по следам богов
Дмитрий Алтуфьев
Истина рождается как ересь и умирает как предрассудок. Гегель
«Христиан-Теодор, Теодор-Христиан… Как хорошо! Это почти… почти то же самое». Принцесса, «Тень»
Никогда не задумывались о сложных взаимоотношениях богов? Нет, не античных и языческих, которые всегда друг с дружкой так или иначе уживались. В крайнем случае убивали друг друга, но как бог бога, не бросаясь обвинениями в неистинности или небытии, и это было по-божески. Речь пойдет о религиях спасения и богах монотеизма, каждый из которых отвергает и не признает другого, ибо он – единственный.
С позиций смыслогенетической теории культуры каждому из них соответствует определенный психосферный субъект, некий сгусток энергий, способный взаимодействовать с тем, кто входит в психосферную медиацию (взаимодействие с тонким миром). Экуменисты полагают, что Бог авраамических религий един, но первоиерархи конфессий не согласны, ибо догматы, предания, установки и пр. слишком разнятся. Например, иудейский Яхве совсем не признает Иисуса, считая его самозванцем хуже Лжедмитрия, Аллах же считает его достойным пророком, несшим Его слово, а христианский Господь знает, что это его сын возлюбленный, более того – образ Христа в этой ветви давно уже затмил и вытеснил образ бога-отца. Кроме того, непонятно, в каких отношениях между собой Яхве и Аллах. Пророки говорят, что это одно и то же, а жрецы, усмехаясь, расскажут, что Яхве при покорении евреями Палестины воспринял легенду, тотемический облик быка, место главы пантеона и даже супругу у местного пансемитского Эла (Ила, ал-Лаха, ал-Илаха), сохранив от прежнего себя только норов и имя. Аллах же, восприняв от Яхве легенду, напротив, сохранил свое имя, утратив супругу и родственников. То есть наши психосферные субъекты однозначно конфликтуют - а значит, не могут являться единым целым, ибо столь масштабный внутриличностный конфликт Абсолюта невозможен по определению. Надеюсь, никто не упрекает Абсолют в шизофрении?
Ведь конфликт между этими сотерическими дублями лежит не только и не столько в сфере Писания и Предания, этот конфликт имеет и другое, кровавое измерение – более тысячи лет адепты свирепо уничтожали адептов конкурирующего дубля, а доктринальное сходство лишь усиливало ненависть. Основные дубли делились на дубли второго порядка, конфессии раскалывались и плодились, умножая насилие и стараясь затмить других кровопролитием, и каждый дубль монотеистического Бога с уменьшением дробящейся целевой аудитории становился все более нетерпим к другим дублям, отказываясь видеть в них Другого себя или по крайней мере другого бога.
Наивно думать, что за всем этим стоит первичная матрица - всеблагой Абсолют, который с грустью наблюдает за тысячелетней войной своих аватар. Наивно не потому, что Абсолюта нет – его бытие или небытие недоказуемо, а потому что кто сказал, что Абсолют благой? Или что он наблюдает (тем более с грустью)? Кроме того, дубли Абсолюта невозможны по определению.
В этой связи обитающие в ареале логоцентризма агностики просто обязаны разобраться в ситуации. Мы выяснили, что психосферные сущности авраамических богов раздельны и не тождественны Абсолюту. В каких же они отношениях с ним?
Наше предположение в том, что это не дубли, а тени. Тени могут расти и уменьшаться, ломаться, исчезать, накладываться друг на друга, у одного объекта может быть несколько теней в зависимости от источника света – и кстати: тень всегда антагонистична тому, что ее породило – свету. Что ж, поищем свет в противоположном Богам Писания направлении, тем более что поиск будет недолог.
Там нас ждет Великое солярное существо, присущее всем религиям спасения: католический Люцифер (светоносный), исламский Иблис (от греч. Аполлон), православный Дьявол и иудейский Сатана. Неспроста содержание этого образа цельно и едино, он не распадается на конфликтующие дубли, и его аватары (или ипостаси?) взаимозаменяемы и органичны в любом формате. Внешний облик, приданный Великому Единому ненавистниками, нас не должен обманывать – он взят у мелких хтонических демонов Низа (джиннов) ради пропаганды. Так было не всегда:
Это Непобедимое Солнце – аватар синкретичного евразийского культа Митры-Аполлона. Мы не будем здесь говорить, как и почему произошла инверсия и метаморфоза, это достаточно очевидно и освещено в наших текстах, расскажем о другом, ничуть не менее интересном. Вернемся к Иисусу.
Его Рождество западное человечество отмечает 25 декабря, но это также день рождения Митры, связанный с концом зимнего солнцестояния (22-23 декабря, когда солнечный цикл переходит в фазу возрастания дня и убывания ночи). День рождения Митры был определен его жрецами именно в этот момент, поскольку эта иранская традиция связана с культом Непобедимого Солнца — фундаментальной доктриной древних ариев, которую освежил в европейском сознании Александр Великий, объединивший Элладу и Иран, и положивший начало современному религиозному синкретизму.
Гейдар Джемаль писал: Главная проблема этого синкретизма в том, что личность Христа как еврейского мессии и авраамического пророка неотличима для европейцев от Митры-Ормузда иранской традиции, которая к началу нового времени была вездесущей в Римской империи, а также в менее явной форме от фигуры Аполлона — эллинского аналога персидского Ормузда. Несмотря на гневные возражения христианских богословов и простых верующих, метафизическая идентичность Ормузда и Аполлона личности Христа в европейском религиозном сознании слишком очевидна.
Исторический Иисус действительно был пророком единобожия, открыто заявлявшим, что пришел восстановить во всей полноте Закон Моисея. Он исповедовал Бога, о котором свидетельствовали до него все пророки, вышедшие из лона авраамова. Совершенно понятно, что учение о единстве Бога в трех лицах к доктрине Моисея никакого отношения не имеет. Это воспроизведение зороастрийской концепции, в которой есть Зерван (Абсолют), его сын — бог света Ормузд (вернее, Ахура-Мазда) и святой дух, исходящий от отца. Есть в этой теологии также и мать бога — Анахита.
Ормузд спускается вниз во мрак, чтобы вернуть миру похищенный темным Ариманом свет, попадает к силам тьмы в плен, переживает распятие, освобождается святым духом, которого в виде голубя посылает за ним Зерван, и вместе они возносятся, окутанные светом, возвращенным из ловушки тьмы (некоторое количество света еще остается в нашем царстве тьмы, рассеянное в людях и деревьях, и задача праведников — окончательно вернуть эти последние плененные частицы наверх). Понятно, что к приходу Мессии этот иранский сюжет может иметь лишь крайне опосредованное отношение.
Именно этот синкретизм, осуществленный западным «религиозным проектом», соткал вокруг имени Христа крайне противоречивый образ, породивший массу конфликтов и споров. Подлинный Иисус, по его словам, явился «собрать рассеянных овец дома израилева». Он возглавлял общину учеников (апостолов), которые ходили по оккупированному Римом Святому городу вооруженными — как это очевидно из самих евангельских текстов (часть была вооружена мечами, а часть — пращами и дубинками). Это были люди, находящиеся в абсолютном антагонизме к «языческому империализму» Кесаря, в отличие от иудейской элиты, которая давно договорилась и с Кесарем, и с «язычеством», и при поддержке империи давила религиозный радикализм совершенно так же, как это сегодня делают постсоветские князьки на Северном Кавказе.
Так в культурном образе Христа слиты Иешуа ха-Ноцри – религиозный экстремист и пророк единобожия, виднейший деятель Революции пророков, и Митра-Ормузд-Аполлон-Иблис, солярное Великое существо Традиции жрецов, опрокинутой пророками. Как мог возникнуть столь медиативный культурный феномен в эпоху религиозной революции, победившей в имперском пространстве около III века Новой эры?
Главной причиной стало вырождение Традиции жрецов. Это закат исчерпавшей себя античности и браминских практик, блокада психосферной медиации, триумф обрядоверия. Общение с миром богов стало односторонним, затем прервалось. Крупные интеллектуалы того времени не могли этого не сознавать. Старые боги состарились и умерли, или делают нечто непонятное - это трагическое ощущение доносят, к примеру, «вавилонские плачи»: трогательные и отчаянные жалобы на непонятный и распадающийся мир – писал А.А. Пелипенко. Нуминозность (термин Р. Отто, означающий божественное, возвышенное, внушающее трепет) упала до нуля, храмы традиционного пантеона опустели и общество предприняло попытку войти в раппорт с новыми богами, отсюда интерес римлян к сакральному Востоку и синкретичные солярные культы.
А.А. Пелипенко описал эту стадию так: «Исторически тупиковым выходом было усложнение ритуально-магических техник и усиление регламентации общего медиационного контекста. Исторически более эффективным решением, правда, уже на основе более крупных социальных сообществ, стало формирование мощных и автономно индуцирующих психических матриц эгрегориального типа, собирающего в себе психические субстраты индивидуумов поверх их семейно-родовых и локальных партиципаций. Линия эта протягивается от загробного восхождения к Осирису у египтян до слияния всех душ во Христе».
Вместе с тем брамины и каста жрецов отодвигались от центра принятия решений традиционно сильными в Риме кшатриями (воинским сословием), среди которых распространился митраизм. В среде мигрантов, вайшьев, шудр и чандал расцвело христианство, проникая наверх. Широко распространился манихей как культурный субъект – дуалист, видящий мир черно-белым и заточенный на фанатичное противостояние злу (в его понимании). Кстати, манихейство как религия с митраизмом в ближайшем родстве (как сны и тени). Утратившие способность к психосферной медиации брамины не могли противодействовать монотеизму наглядно и предприняли попытку сделать это интеллектуально. В попытке удержаться наверху общественной пирамиды они по-мичурински привили христианству ключевой сюжет политеистичного митраизма, что должно было объединить касты, размыть строгость единобожия, а их выдвинуть в зарождающееся священство. Но религиозная революция стала прежде всего кастовым переворотом, и это не пророки использовали кшатриев против браминов, и не слабеющие брамины использовали пророков (в частности Иисуса) против кшатриев, а кшатрии использовали пророков против браминов, окончательно вытеснив тех с вершины пирамиды общества. Церковь как новый сакральный супервизор была нужна как замена браминам, поэтому сюжет привился, касты объединились, основы монотеизма в христианстве удалось подорвать внедрением идеи Троицы, солярностью Христа и культом Богоматери и святых, но жрецы в ареале становящегося логоцентризма были навсегда отлучены от сакральных функций и кшатрии выдвинули новое священство из своих рядов - так же, как брамины жрецов. Тем не менее, следы их впечатляющей, но неудачной контратаки сохранила нам именно христианская теология.
Гейдар Джемаль назвал это величайшей духовной узурпацией, когда-либо осуществлявшейся в религиозной истории мира. Но мы, как начинающие метафизические детективы, применим к делу медиативный подход. Возможно, сам Гегель оценил бы диалектическое изящество замысла жрецов. В III веке на новом, судьбоносном витке развития метафизики Старого Света был вполне органично использован зороастрийский сюжет, восходящий к шумерам: культурный герой (солярный Митра-Христос) добровольно сходит вниз во тьму (распространяющийся нетерпимый монотеизм иудеев и христиан), чтобы противостоять ей изнутри и дать надежду достойным, но попадает в ловушку тьмы (Иешуа ха-Ноцри), гибнет и воскресает, возносясь наверх и спасая похищенный темным богом свет.
Неслучайно в христианской теологии и литературе популярны изложения бесчисленных вариантов бесед Иешуа с Сатаной, а лучше это назвать внутренним диалогом Иисуса и Христа. То, что это внутренний диалог света и тени в одном субъекте – ясно любому заинтересованному читателю с зари христианства. Неслучайно для этой беседы пришлось уйти в пустыню, чтобы остаться наконец наедине с собой. Примечательно, что диалогов Сатаны и бога-отца нет ни в Писании, ни в священном Предании, ни в апокрифах, более того - сама возможность такого диалога на равных отвергается и в Торе, и в Коране. Диалог Дьявола/Иблиса с кем-то из иных авраамических пророков нам также нигде не встречался. Внедренная жрецами светоносная частица Люцифера сделала плоский и деревянный как икона образ религиозного фундаменталиста Иешуа рельефным и живым, играющим светотенью, что и позволило ему отодвинуть и затмить Аримана-Яхве. Так мастера выращивают жемчуг – внедряют частицу-зародыш в плоть омерзительного моллюска, и слизняк вынужден обволакивать частицу перламутром слой за слоем, извлекая из своего тела все рассеянные в нем крупицы добра и концентрируя их в жемчужину.
Жемчужина совершенна, хоть сияет лишь отраженным светом. Все лучшее, что миру дало христианство, связано с образом Христа, оживленным своей солярной частицей. Что постсекулярному миру даст наша новая метафизика? Сравните жемчужину с Солнцем. Вернемся к тому, с чего начали – к Абсолюту. Мы выяснили, что авраамические боги суть тени, осталось разобраться – чьи тени и где Абсолют. Ведь он не дает ни дублей, ни теней – это противоречит идее. В нашем метафорическом ряду Абсолют - свет, который не является объектом и сам по себе не отбрасывает тени, но освещает всю сцену. Наиболее аутентично это описывает персидский концепт Зервана, где Абсолют - пространство-время и связанная с ним судьба. Отбрасывающий тени объект – это Посредник меж людьми и Абсолютом, Великое существо жрецов, Ормузд-Митра-Аполлон-Иблис-Люцифер. Таким образом, вся двухтысячелетняя история логоцентризма кратко описана в пьесе-сказке Евгения Шварца и близка кульминация: «Тень, знай свое место!».