БОЙ ЗА ДУДЕРГОФ

/Красносельско-Ропшинская операция 14-30 января 1944 года/

Отрывок из воспоминаний Алексея Ивановича Бровкина.

Полный текст воспоминаний: https://iremember.ru/memoirs/razvedchiki/brovkin-aleksey-ivanovich/

/Бровкин Алексей Иванович, командир отдельной гвардейской разведывательной роты в составе 63 ГСД, /

Пятнадцатого января я возвращался с группой разведчиков после выполнения задания командира дивизии – выбрать командный пункт. Иду, смотрю: стоят наши танки, тридцатьчетвёрки, посчитал – их было восемь танков. Идём, а из первой машины высунулся танкист: «Братцы-славяне, есть у вас сапёры кто-нибудь?» Я спрашиваю: «Что?» Танкист говорит: «Да вот – наехал, вон – мина под танком!» Первый танк ехал и гусеницей – на край мины и вывернул её из снега, и она торчит из-под него. Я подошел, смотрю: а на взрывателе натяжки – три провода – значит, она ещё и как противопехотная: зацепишь – и взрыв. Я взял финку, тихонько отрезал один, другой, третий, тихонько взял мину за ручку и аккуратно в воронку положил. Он говорит: «О, вот видно, что ты специалист!» Из третьего танка выглядывает полковник, я его знал – Хрустицкий, может, слышали такую фамилию: улица есть его имени, это – командир 45-й гвардейской танковой бригады. Он участвовал с нами в прорыве блокады, его батальоны поддерживали нас под Синявино в сентябре. Он был придан нашей дивизии, и я был свидетелем, как он получал здесь задание: когда он должен вступить в бой, какая его задача. ….

Хрустицкий погиб под Тайцами 22-го числа. Представлял он меня к награде, или нет – не знаю: навряд-ли, у меня таких обещаний много было.

17 января 270-й полк Афанасьева вышел к Вороньей горе. По рации Афанасьев сообщил в штаб дивизии, что командир его роты автоматчиков Масальский завязал бой на улицах Дудергофа. Я это хорошо слышал – рядом сидел.

Командир дивизии полковник Щеглов как подскочил – ну молодой был, 32 года – говорит: «О, Володя Масальский уже на Вороньей горе!» Берёт трубку, звонит начальнику штаба корпуса Трусову: «Иван Ильич, Иван Ильич, ты знаешь – Володя Масальский завязал бой на Вороньей горе, мне только что сообщили! Просит помощи, я ему сейчас посылаю свою «гвардию»». «Гвардией» в Гвардии считали разведчиков. И прямо говорит: «Я его представляю к званию Героя Советского Союза». А тут же сидели два журналиста из газеты «На Страже Родины»: Стрешинский и Франтишев, они сразу в блокноты записали и дали «На Страже Родины» заметку: вот так и так, так и так. Командир дивизии даёт мне задание: «Бровкин, бери всю роту, и – к Масальскому. Штурмуйте Воронью гору, помоги ему!» Я взял два взвода, и – туда. Нашел начальника штаба того полка и говорю: «Слушай, Дмитрий, где Масальский?» А майор уже выпил после обеда, говорит, что Масальский ранен. Я спрашиваю: «Как ранен? А он на Вороньей горе был?» А он мне: «Да ты что, очумел?» – только, знаете – так, по-солдатски. Я спросил его, знает ли он, где Масальский, вижу, что он пьян и всё равно ничего не знает, и я ушел, побежал с ребятами дальше. Там был вырыт противотанковый ров, ещё в 1941 году, подковой охватывавший Воронью гору. Смотрю: там сидят ребята Масальского, отделение, а я знал Володю и некоторых его солдат.

Смотрю: там сержант Виктор Иванов, я говорю: «Слушай, Иванов, а где командир роты?» Он отвечает: «А командира роты часа полтора как отправили в госпиталь». Я спрашиваю: «А вы на Вороньей горе были?» Он: «Да ты что!?» Я говорю: «Ну как же, получили сведения, что…» – Виктор говорит: «Да нет, мы досюда дошли и во рву остановились». Я посмотрел – за рвом следов не было, снег не тронут. Я спрашиваю: «И никто из наших не ходил? А как же – вот было сообщение?..» Он отвечает: «Не знаю, о чём ты говоришь, мы вот самые первые идём».

Я понял, что командиру дивизии неправильно сообщили. Там же, во рву, я встретил командира, кажется, с четырьмя солдатами, спрашиваю его: «Ты кто?» – он отвечает: «Капитан, командир лыжного батальона». Я говорю: «Вот ты мне и нужен. Дай мне свою рацию, я свяжусь с командиром дивизии!» Он сказал радисту, чтобы тот развернул радиостанцию, радист говорит: «А я не знаю позывных». Я спрашиваю: «Как? А какое вы задание выполняете?» – командир молчит. Я ему объясняю, что вот я – командир разведроты, выполняю задание командира дивизии, встретил вас, так вы мне скажите. Он мне ничего не мог сказать. Я тогда написал записку командиру дивизии, что мол, так и так: «Вы дезориентированы: Масальский до Вороньей горы не дошел два с половиной километра и был ранен, рота разбита, наступления нет. А здесь, в квадрате таком-то, я встретил командира лыжного батальона, жду Ваших приказаний, а пока веду интенсивную разведку в направлении красносельского лагеря до воды» – имелось в виду Дудерговское озеро. Мне не надо было писать фразу «Вы дезориентированы» – посланный мною связной рассказал, что, начав читать, командир дивизии прямо взбесился! Вернувшийся вестовой передал приказ идти к командиру полка Шерстнёву, который вышел уже к Большому Лагерю, под командование Шерстнева поступал также лыжный батальон и учебная рота.

Это происходило в ночь с 17 на 18 января, к этому времени полк понёс большие потери и нуждался в усилении. В полку оставался только один командир батальона, другие два были убиты. Шерстнёв был очень рад, что я пришел, и дал задание взять Горскую. Для усиления из лыжного батальона Шерстнёв выделил мне два расчёта с ручными пулемётами и два – с противотанковыми ружьями. Расчётом одного из ПТР были отец и сын. Для артиллерийской поддержки дали командира батареи артиллерийского полка, старшего лейтенанта. Но артиллерийским огнём я не мог воспользоваться потому, что территория моя была небольшая, рядом наши солдаты, думаю: перебьют они их. Горскую я взял к утру, посёлок находился как раз перед Вороньей горой. Взяли два немецких пулемёта и орудие. Очень помогли пулемётчики из лыжного батальона, их было человек пять или шесть, такие замечательные ребята, молодые, жизнерадостные. Когда я посылал своего ординарца в штаб дивизии, один ко мне «прилип», моим охранником был (рассказывает, улыбаясь), и он убит был.

Ребята хорошо воевали. Шерстнёв посадил на танки роту лыжного батальона и учебную роту и, послав их в обход Дудерговского озера, вышел немцам в тыл, окружив Дудергоф и Воронью гору. Полк Шерстнёва вышел из пределов своей полосы наступления на полосу наступления 64 гвардейской дивизии, что было строго запрещено. Но он как-то договорился с командиром полка, на чью полосу пришлось зайти, и вышел к Красносельскому Большому лагерю. Я ему отчистил путь, послав туда два отделения, которые выгнали немцев из южной части Большого лагеря, немцы частью отступили в посёлок Дудергоф, частью – в Красное Село. Была ещё ночь, вдалеке на снежном поле я увидел какие-то призрачные тени. Сперва мне показалось, что это большое стадо овец. Подойдя поближе, понял, что перед нами огромное кладбище немецких солдат, просто тени от небольших крестов ввели в заблуждение, посередине кладбища стоял какой-то памятник. Восемнадцатого января пытались по железной дороге пройти к Дудергофскому вокзалу, но не получилось. Можно сказать, что весь этот день боя не было. Утром девятнадцатого числа на три танка КВ было посажено одно отделение разведки, бывшее у командира дивизии – там был заместитель начальника разведки дивизии старший лейтенант Мороз, взвод учебной роты под командованием Школьникова, ещё участвовал третий батальон Трошина 188 полка и моя рота. Мы штурмом взяли Дудергоф.

У немцев возле школы стояли две 75-мм пушки, которые били по танкам, шедшим по железнодорожному пути к вокзалу. Три танка были подожжены, погибли два моих разведчика и заместитель начальника разведки дивизии старший лейтенант Мороз, еврей, хороший мужик, но разведчик никуда не годный. Он хорошо знал немецкий язык и был у нас переводчиком непосредственно в бою. (По данным ОБД «Мемориал»: Мороз Аншель Пейсахович, 1911 г.р., урож. г. Минск, ст. лейтенант, помощник начальника штаба 20 ТД, шт. 63 гв. с.д. Умер от ран 19.01.1944 г., от проникающего ранения в грудь.)

Вокруг Вороньей горы столько легенд, столько вранья: рассказывают, что её брали штурмом. Эта гора состояла из трёх: Лысая гора, Ореховая гора и Воронья. Я с ребятами забрался на Лысую гору. Там, во впадине между Лысой и Ореховой горой, проходила Дудергофская улица и стояло несколько домов, у немцев там была зона отдыха для солдат и унтер-офицеров – туда их направляли отдохнуть на пять-десять дней. Мои ребята взяли там …. коробки с несколькими кинофильмами. Мы стали было их крутить на нашей дивизионной кинопередвижке, но быстренько приехали «смершевцы» и арестовали фильмы. Я посмотрел несколько – было очень интересно посмотреть, как немцы показывали нас и себя. Был фильм, который мы там захватили: коротко – стоит Сталин, по колено в крови, и кричит Рузвельту с Черчиллем: «Ну давай, вставайте, второй фронт открывайте!», а они ему отвечают: «Да куда вставать-то, когда ты захлебываешься в крови!» Потом было, что «вот как нас видят русские, и – как на самом деле: вот Кукрыниксы изображают так и показывают, что немецкие солдаты бьют кувалдами вшей у себя в мундирах, а вот – как на самом деле – показывают: купаются, обуваются, чистые, мундиры начищены, выглажены, сами они выглаживаются, причесанные, чистые. Вот ещё: как нас Кукрыниксы представляют, а вот – как на самом деле, как нас враги представляют, а как – на самом деле!» Фильмы были на немецком языке. Была пропаганда и на русском, я тоже был ошеломлён. Смотрю: газета «Правда» – точно «Правда», отпечатана, думаю: наша что ли? Читаю-читаю, смотрю – текст русский, оформление – ну настоящая «Правда», ну никак не поймёшь – «Правду» читаешь, настроены эмоции, настроен сам что-нибудь узнать, а там – про Красную Армию вся гадость! Потом я встречал эту газету и в Волосово, и в Кингисеппе.

Ещё в этом доме отдыха летом на озере была устроена хорошая купальня. Короче, там не было ни одного орудия, ни одной траншеи, но была очень хорошая смотровая площадка. На одной большой ёлке на высоте, наверно, двадцати метров, находилась смотровая площадка, к которой вела лестница: не прибитая, а очень хорошо заделанная. Нет, Вы меня не поняли: не наблюдательный пункт, а именно – смотровая площадка. А разница вот в чём: наблюдательный пункт – это пункт, на котором всё время ведётся разведка, наблюдается противник, это пункт имеет связь и хорошо оборудован. А на ту площадку приезжали гости, командиры показывали им с Вороньей Горы обзор: открывалась огромная территория – с высоты 172-х метров. Со мною вместе шел начальник разведки этого полка Толя Котов, ему тоже было интересно. Я говорю: «Подожди Толя, не трогай, посмотрим». На каждой ступенечке лежал снег, я подсчитал, когда шел снег – там несколько дней – неделю примерно никто не был на площадке. Связи там не было, поэтому я не имею права сказать вам, что это был наблюдательный пункт – это была смотровая площадка для гостей. А наблюдательный пункт находился на отметке 112, «ДОТ Типанова». Утром я обошел всю Воронью гору – мне было интересно, я три месяца за ней наблюдал, и ни разу ни одного выстрела не видел, хотя в сводках всегда сообщалось, что с Вороньей горы бьёт «Берта».

Даже у Дудина есть поэма «Песня Вороньей Горе», в которой есть такие слова:

«… Весь Ленинград, как на ладони,

С Горы Вороньей виден был.

И немец бил с Горы Вороньей.

Из дальнобойной «берты» бил.

Прислуга в землю «Берту» врыла,

между корней, между камней.

И, поворачивая рыло,

Отсюда «Берта» била,

Била все девятьсот блокадных дней…»

Я его потом привозил, водил туда, спрашивал: «Ну, покажи, где твоя «Берта» была?» – ему стыдно было.

Меня интересовало, где какой ДОТ, где какая батарея, правильно ли я давал сведения. И мне сразу было очень радостно, что разведка дала точные сведения, и наша дивизия имела очень большой успех. Она получила почётное звание: «Красносельская», Щеглов за эту операцию получил звание Героя Советского Союза. Этого звания был удостоен и командующий артиллерией дивизии, он был тяжело ранен 16 января. А Масальскому дали ни за что. Когда журналисты Стрешинский и Франтишев писали книгу, я им всё рассказывал, говорил, что «вот вы написали!..» А они говорят: «Ты же сам можешь подтвердить, что Щеглов сам сказал, что представляет Масальского к званию Героя Советского Союза! Ну, мы это и написали, а там и понеслось». Я с Володей встречался уже после войны, он говорил: «Когда я лежал на Васильевском Острове в госпитале, принесли мне газету, я был удивлён, что в обход к кому-то в тыл зашел…» – он честный парень был, и солдат был хороший. Воевал он в Арбузово, и за Анненское бился вместе со мной. Он был малограмотный, грубый, можно сказать – солдафон. Офицер он был – не офицер: такой как я, нигде не учился, на Ханко служил оружейным мастером, ремонтировал стрелковое оружие. Брал только «на ура», «в твою душу…». Масальский – это вообще герой войны, но Героя Советского Союза дать за то, за что ему дали? Ему самому стыдно было потому, что он знал, что этого не делал. Герой войны – судьба его не сложилась, послали учиться в Академию, но он не смог учиться, был малограмотным. Начал пить, пропил свою Звезду…

Так вот, бой был такой простой за Воронью Гору: ничего не было разрушено, все дома остались, наши не стреляли потому, что у немцев там ничего нет. А сейчас туда ездят и экскурсоводы говорят, что вот «склоны Горы обледенели, наши не могли на неё забраться, туда пригласили альпинистов…» – такая гадость, что тьфу! Так вот я тебе хочу сказать такую вещь: трудно, очень трудно и нельзя сказать всей правды о Великой войне. Правды у неё не найдёшь – у каждого своя правда, и кто честно относится к ней – он не может врать, а врёт тот, кто хотел сказать, что и он пахал.

… такое дело было: влезли на «Воронью Гору» – и у меня боеприпасы закончились, у других. И у немца тоже! Друг на друга смотрим: немец на меня, а я – на него. Он в меня не стреляет, я в него не могу – и расползлись. Всегда не хватало боеприпасов, всегда. Поэтому я говорил ребятам: «по возможности – короткой очередью, 3 – 4 патрона!» Но это я далеко ушел от декабря 1941 года.

… Поверьте старому человеку, самый героический поступок – это подняться из своего нагретого окопа, преодолеть страх, выскочить, и с криком: «Ура!» или «В твою мать!..» – вот это самый мужественный момент! Если ты его преодолел – вот это настоящий героизм! Это очень трудно: выскочить из траншеи и пойти на пулемёт, на огонь, это страшно, но это преодолевает солдат – вот это настоящий героизм.

Когда образовался Совет ветеранов, стало приходить много писем, писали родственники и лично мне. Вот пишет: «Мой сын погиб семнадцатого января 1944 года, при снятии блокады. Сообщите, где он похоронен – я бы хотела приехать на могилу». А как раз этот писарь, Сураков, с которым мы воевали в Финскую и на Ханко были, я его спрашиваю: «Василий, вы выписывали похоронки. Где хоронили?» – он сказал, что пятнадцатого, шестнадцатого числа всех хоронили в братской могиле на Пулковской высоте, а с семнадцатого по девятнадцатое – всех хоронили в Красном Селе. А потом я спрашивал тех, кто хоронил, было ли так? Они говорят: «Да конечно нет! Разве всех перевозишь – у нас же было всего две лошади, запряженные в сани!» То есть хоронили кое-как, кое-как, мой дорогой.

За «Воронью Гору» я был награждён орденом «Отечественной Войны» первой степени.

/Орфография и пунктуация авторские/

Спасибо за помощь в подготовке материала Кирсановой Н. И Жукову Д.