Было время…
Огни столицы. Владимир Савельев
Я люблю те минуты позднего вечера, когда на улицах столицы становится все меньше прохожих, когда торопливо шуршат последние троллейбусы, скользя дугами по проводам, словно по перилам, когда Москва-река, картинно подбоченившись крутыми мостами, баюкает на легких волнах отражения далеких звезд. В домах один за другим гаснут огни, и только в нескольких домах до поздней ночи торжествует спокойный свет.
Я знаю, что сейчас за одним из этих окон, покусывая кончик карандаша, сидит над листом бумаги Андрей Вознесенский. Я отчетливо вижу, как в другом конце города. заложив руки за спину, нервно вышагивает по комнате из угла в угол Евгений Евтушенко. Я явственно слышу, как Анатолий Гладилин перечитывает вслух только что законченную главу из новой повести. Меня и самого недолго удерживает на своих улицах вечерняя столица: вдруг
заспешу домой, на Трубную, освобожу от книг на своем столике место, достаточное для того, чтобы втиснуть локти, положу перед собой стопку чистой бумаги...
Утром в редакцию нашего журнала «Молодая гвардия» врывается разгоряченный и взволнованный Наум Коржавин. В правой его руке огромный портфель, похожий на щит тяжеловооруженного древнегреческого воина, левая рука выписывает в воздухе замысловатые жесты.
– Послушай «Бородино», – выпаливает он, отдуваясь. - Нет, ты послушай! Я тебе сам прочитаю!
В редакционной комнате гремят гордые, мужественные строки о великом прошлом России, о народе, славные подвиги которого и сегодня изумляют весь мир. За соседними столиками сотрудники журнала поднимают головы, отодвигают в сторону недочитанные рукописи. A поэт гневно потрясает кулаками, размахивает свернутыми в трубку листками уже перед самым моим носом.
— Ты понимаешь?! Нет, ты ничего не понимаешь! — Я смотрю на него и, действительно, не понимаю, откуда у этого человека после долгого и сложного пути в литературу берется столько сил и энергии, столько творческой работоспособности, столько безудержного восхищения жизнью.
Позже в редакцию заходит Юрий Казаков. Он в плотном красивом свитере, глаза близоруко прищурены за стеклами очков.
— Старик, — слегка заикаясь, спрашивает Юра, - ты читал мой рассказ в «Огоньке»? Читал? А в последнем номере «Москвы» читал?
Юра придвигает свободный стул, садится на него верхом. прямо из кармана достает тоненькую рукопись.
– Новый. Недавно закончил. Показывал в одном журнале. Говорят, если сократить вот эти три абзаца, сразу пойдет в набор.
– Ну, а ты?
– Как видишь, забрал назад.
Проглатываю рассказ, как говорится, не переводя дыхания. Я люблю рассказы Юрия Казакова, знаю, как серьезно относится он к своему труду. как много работает над каждой строкой, над каждым словом. Мы оба долго и дружно ругаем редактора, который «ничего не понимает», говорим о том, что «он еще пожалеет», когда рассказ будет опубликован в другом журнале.
Вечером меня разыскивает Владимир Цыбин, только что вернувшийся из командировки по Киргизии, где он участвовал в проведении декады русской советской литературы. Русые волосы Володи стали еще светлее, выгорев
на солнце. глаза смотрят озорно и весело, и моя ладонь вежливо похрустывает, стиснутая могучими руками.
– Знаешь, - говорит Володя после беглого рассказа о своей поездке, - теперь мне все стало окончательно ясно! Мне, да и тебе, пожалуй, тоже, нужно больше писать прозу. Пойми, –убеждает он, – только в повести или даже в романе можно со всей полнотой отразить нашу современность. Проза – это, знаешь...
Неожиданно Володя становится задумчив, а потом читает мне новые, замечательные стихи о песне, которая «падает, идя в атаку, чтоб завтра памятником встать». В этом году выходит третья книга Владимира Цыбина «Бессонница века», в которую он, уроженец далекого Семиречья, включил много теплых, проникновенных стихов о Москве.
Я очень люблю те минуты позднего вечера, когда в домах один за другим гаснут огни и только в немногих окнах до поздней ночи торжествует спокойный свет. Засыпая, огромный город заставляет и твое сердце биться спокойнее, грудь – дышать ровнее и глубже, глаза – светиться ярче и влюбленнее. Мне близки и дороги огни вечерней столицы, и особенно те из них, которые осеняют собой рабочие столики горячих сердцем и открытых душой молодых жизнелюбов — моих друзей.