Очарованный странник
Сколько ни ломал голову, а лучше заголовка, чем название саднящей душу телепередачи Леонида Филатова, нет. Сходство темы, по-моему, полное. Одна только разница: Филатов рассказывает об актерах, а мой герой — писатель, которому Бог дал огромный талант и не очень долгую жизнь очарованного странника.
Анатолий ДРУЗЕНКО, «Известия» № 225
С Казаковым на «Веге»
«— А ты знаешь, — говорил Руслан, меланхолично глядя на кружку с пивом, смертельный был тогда момент на Рыбинке, когда мы фок рубили».
Так начинается, наверное, не самый лучший, но мною и друзьями по команде особо читаемый рассказ Юрия Казакова «Ночь на «Веге». Он написал его в конце 68-го, сразу после нашего похода...
А нынче у него сплошные круглые даты.
70 лет со дня рождения.
15 после смерти.
На похоронах никто из веговцев, кажется, не был. По разным причинам (я в тот год досиживал корреспондентский срок в Варшаве).
Позднее, в редкие встречи команды, с непременным, скромным по закуске и обильным в выпивке, застольем, с вечным, до крика, спором - кто тогда перепутал буи и кто не удержал стаксель? - на бестолковых этих посиделках заходил, бывало, разговор, что хорошо бы выбраться к Казаку (так мы звали его на «Веге»), но тем все и кончалось: свинтусы порядочные, мы разбегались по сторонам. Каждый в сторону своей жизни. И так - до следующего раза.
Однажды, в начале прошлой зимы, наконец сподобились. Шумно, с не очень уместным весельем, вывалились из подъезда, нырнули, на пару остановок в метро, переполошили трамвай и оказались на Ваганьковском.
Кто-то пошел в контору узнать про могилу. Уже в сумерках двинулись по аллеям. Нашли сороковой участок, но сколько ни бродили меж крестов и памятников, сколько ни приглядывались, сгребая снег с надгробий, найти не смогли.
И вот вторая попытка: снова едем на кладбище вместе с Русланом, с тем самым, по рассказу, любителем пива.
...Есть фотография: команда «Веги» на привале. Редкий солнечный денек. На погоду, хоть и была самая середка лета, нам не повезло. Она в ту пору, как написал Юра, «переломилась по всей России, пошли холода, дожди нас залили окончательно, и июль стал октябрем». А тут вдруг выпала дефицитная минутка тепла и света, и команда, причалив к берегу баркас, устроила пир. Казаков на фотографии вдали. Сидит, чуть отвернувшись, наедине с собой и кашей. Он вообще очень всерьез относился к еде (говорят, такое бывает с теми, кто недоедал в детстве), только трапезы в походе каша с тушенкой да чай со сгущенкой были скромны-скромнехоньки.
Уговорили Казакова пойти с нами Леша (командор) и Руслан. За чем? Чтоб был «особо важной персоной» или, как сейчас говорят, VIРом? Или чтоб потом «отразил»? Не знаю. Так или иначе, но Алексей с Русланом настигли знаменитого тогда писателя в Абрамцеве. Писатель поначалу отнекивался, но в конце концов, как мне кажется, его сама идея «уговорила» на простом баркасе, с самодельным парусным вооружением и хиловатым мотором, с командой не профессионалов, а сугубых любителей, выйти из Москвы и добраться своим ходом, по воде - аж до Архангельска...
А может, страннику пришла пора очередного отхода?
Короче, теплым июньским вечером Юрий Павлович прибыл в Химки, на борт нашей диковинной посудины, и стал никаким не VIPом, а рядовым членом экипажа, делавшим все, как все. Если требовалось, садился за весла, мок на вахте, прыгал в воду, когда надо было подтолкнуть заартачившуюся «Вегу», отправлялся на стоянках, если посылали, за съестным, разжигал, с удовольствием, костер, принимал - положенное - на привалах (хотя в этом у каждого была своя мера и охота).
Привалы Казаков обожал:
«Вечером так отдаленно от иных миров, на берегу какого-то безымянного залива, возле разбросанных по темному косогору темных, спящих изб, под выступившими звездами, вечером жарко трещал наш костер, и он был, как солнце, для нас, а мы восемь человек, как планеты, вокруг него».
Подогретые изнутри планеты были говорливы. К нашим байкам Казаков прислушивался одновременно и с интересом, и со скепсисом. Иногда, в особом настроении, солировал сам.
Его рассказы у костра и отдаленно не напоминали то, что он писал. Слегка заикаясь, он говорил короткими фразами. Сюжет в каждой истории выстраивался мастерски. Масса иронии и самоиронии. В финале ставилась не точка — восклицательный знак. Иногда вопросительный.
Помню его рассказ о том, как после известного разноса, учиненного Хрущевым представителям советской интеллигенции, два молодых, но уже известных деятеля литературы поэт и прозаик сбежали из Москвы, никого не предупредив, на Кубенское озеро. Знакомый егерь забросил их на островок, оставил минимум припасов (и ноль выпивки) и сказал, что заберет обратно недели через две. То ли рыбалка не пошла, то ли погода подкачала, только скоро им островное бытие надоело. А выбраться никакой возможности. Вдруг — что такое? Вертолет летит. И к ним садится. Выбегает парень с магнитофоном. Корреспондент АПН. Оказывается, западные горе-пропагандисты раструбили по всему миру, что из Москвы исчезли два молодых талантливых литератора, и не исключено, что их... и так далее. Прилетели за срочным интервью: мол, клевета, отдыхают, ловят рыбу. Прозаик интересуется: а куда вертолет дальше полетит? Отвечаот, в Архангельск. Сговорились так: интервью дают и садятся в вертолет. В городе, не переодевшись, сразу в ресторан. Швейцар не пускает. А за дверью, в ритме медленного фокстрота, оркестр наяривает «Хотят ли русские войны?», и видны через туманное стекло качающиеся тени. «Отец! - возмущается поэт. — Вот ты нас не пропускаешь, а слова этой песни я написал!». Отец не верит. Но тут шли в ресторан студенты — узнали, уговорили.
-Женьку, конечно, узнали, - закончил байку Казаков.
(Швейцара он потом вспомнил в рассказе «Отход» — «в нашем ресторане, в нашем Архангельске, с бесценным дядей Васей внизу, у входа». И о песне тоже написал, но совсем по-другому: «И звучат в нас и вне нас гул, бормотанья, дружба, любовь, и музыка ликует, уравновешивает своей стройностью хаос — «Хотят ли русские войны?» — «Нет, нет, русские хотят танцевать перед тем, как уйти в море!» и все танцуют, одни мы сидим...»).
В походе я не раз обращал внимание на то, как необычно, отрешенно смотрит Казаков на окружающий мир, если мир этот река, берега, лес, церкви, избы... Кстати, он сам заметил, что писатель «сидит, смотрит куда-нибудь за окно или на стену, ничего не видит, а видит только бесконечный ряд дней и страниц». И на «Веге» он мог подолгу, где-нибудь в укромном месте, среди рюкзаков и спальных мешков, сидеть и, повернув голову, молча, прищурившись, смотреть, смотреть, смотреть...
Из писем Казакова с борта «Веги» домой:
«Хорошо думается. Я тут порядочно записываю, веду вахтенный журнал... Как-то вы там все? Алешка еще не говорит никакого отчетливого слова? Не ходит хотя бы на помочах?».
(Сыну не было еще и года. Ему, Алеше, он посвятит... нет, точнее, о нем, о детской душе, о жизни и смерти напишет в одном из последних, пронзительном до слез, рассказе «Во сне ты горько плакал»).
...Как-то на одной из стоянок командор послал нас с Юрой за нехитрым провиантом: хлеб, сахар, чай, соль, яйца... С брезентовым мешком мы отправились в магазин. Нашли его сразу, прямо на набережной. Отоварились. Возле магазинчика стояла будка, похожая на веранду. Там продавали газеты. Я купил «Известия». Мы присели на скамейку. Я по привычке начал смотреть последнюю страницу (спортивные новости). Молчавший Казаков скосил глаз в сторону газеты, потом вдруг пригнулся и потянул к себе, да так сильно, что я тут же отпустил газету. Он взглянул в самый угол полосы, что-то прочитал и, побледнев, резко поднялся и пошел вдоль набережной с нелепо повисшей в руке газетой.
Ждали мы его в тот день долго. Пришел он за полночь и, ни слова не говоря, полез в спальный мешок.
Уже позже я узнал, что в том номере «Известий» в траурной рамке было сообщение о кончине Паустовского.
Все стало понятным: ушел учитель, а ученик узнал об этом в дороге.
Еще в 58-м году учитель написал ученику: «Я не могу без слез читать Ваши рассказы. И не по стариковской слезливости (ее у меня нет совершенно), а потому, что счастлив за наш народ, за нашу литературу, за то, что есть люди, способные сохранить и умножить все то великое, что досталось нам от предков наших от Пушкина до Бунина. Велик бог земли Русской!».
После похода мы больше не виделись (так получилось), хотя одно время жили рядом, в Бескудникове. У меня навсегда осталось к нему особое чувство, какое испытываешь к тому, с кем побывал на самом краешке, за которым конец всему.
А как было дело, это он в рассказе описал — «Ночь на «Веге».
Там все точно: и насчет перепутанных буев, и о срубленном фоке, и про упущенный стаксель. В общем, «смертельный был тогда момент на Рыбинке...».
Разговор на Ваганьковском
И во второй раз все повторилось. Снова бродили мы с Русланом по сороковому участку и в конце концов поняли, что так наобум — могилу не отыскать.
В Союзе писателей дали последний адрес Казаковых. Отбил телеграмму с просьбой позвонить в редакцию. Вечером приносят послание телеграфиста: ваша телеграмма не доставлена, дом не имеет такой квартиры. Мистика какая-то!
В конце концов нашелся главный телефон вдовы писателя Тамары Михайловны (оказывается, у них просто изменился номер дома).
Встречаемся с Тамарой Михайловной на кладбище, на ступеньках храма Воскресения. Пришел и близкий друг Юры Анатолий Фирсов, фотохудожник.
...Сказать, что могила скромна — мало, наверное. А может, и в самый раз. Но то, что она казаковская несомненно. Холмик, обложенный дерном. Никакого гранита, мрамора, даже цемента. Деревянный, дубовый крест. Такие ставились на деревенских погостах, особенно северных. Поморский крест - домиком. По металлу, похоже на латунь, мелкая, изящная резьба. Крест установили стараниями Федора Дмитриевича Поленова (говорят, такой же стоит и на могиле великого художника - Василия Дмитриевича).
На перекрестье - иконка. «Две уже отвинчивали, - замечает Фирсов, - а эта держится».
Укладываем цветы. Зажигаем свечку. Молчим...
Не помню, кто начал разговор. Кажется, я сказал, что тому, кто захочет вот так же, как мы, прийти к Казакову, не удастся этого сделать: в конторе не знают никакого указателя.
— И слава Богу! — встрепенулась Тамара Михайловна. — А то будут толпы ходить. Как к Высоцкому или Миронову.
— Не будут, Тамара Михайловна, — возразил Фирсов. — У Юры не тот почитатель. Не такой массовый. Он действительно придет один и помолчит.
— Не надо... Это же место упокоения.
Уходя, мы прошли мимо могилы Окуджавы. Она в «VIРовском» ряду. Слева — композитор и певец Мигуля, справа многолетний директор Дворца спорта в Лужниках Синилкина...
(Как раз в эти дни в интервью «МК» вдова Булата Шалвовича Ольга Владимировна с огорчением говорила: «Вначале, когда меня привели (на Ваганьковское. - А.Д.) и показали это место, оно показалось мне очень уединенным, тихим. На могилу Булата (конечно, не к нему одному) от трех вокзалов возят экскурсии. Какое тут уединение? Какая тишина? И попал Окуджава после смерти в «номенклатуру»: аллея, где расположена его могила, - не для простых людей. И мне туда даже приходить трудно: все на виду. Ни подойти, ни постоять...»)
«Чтобы помнили...» — это совсем не про экскурсии в автобусах от трех вокзалов.
Мэр теряет чувство меры?
Тридцать пять лет — из отпущенных пятидесяти пяти — Казаков прожил на Арбате. Он как-то писал: «Вы, наверное, не раз видели мой дом на Арбате, где «Зоомагазин»... Я понял, что Арбат — это как бы особый город, даже население иное...». И сказал однажды в интервью: «Господи, как я люблю Арбат!».
И можно понять комиссию по наследию писателя (Георгий Семенов, Евгений Евтушенко, Виктор Лихоносов, Глеб Горышин), которая еще в 1985 году предложила установить мемориальную доску на этом доме, по адресу Арбат, 30. Идею поддержал секретариат Союза писателей, однако в наступившие перестроечно-реформенные времена было не до того, «чтобы помнили».
В начале нынешнего года, в преддверии 70-летия со дня рождения писателя, Ф.Д. Поленов обращается к префекту Центрального округа А.И. Музыкантскому, возобновляя от имени литературной и художественной общественности ходатайство о мемориальной доске. Резолюция префекта благоприятна, хотя формулировочка, конечно, та еще: «Прошу рассмотреть и дать предложения в соответствии с предложениями общественности».
Затем приходит ответ от начальника управления, контролирующего охрану и использование памятников в Москве, В.А. Булочникова. Тоже вроде приветствует инициативу, но отсылает письмо в комитет по культуре правительства Москвы: там решают насчет мемориальных досок.
Вот что ответили Поленову из культурного комитета:
«Сообщаем Вам, что в связи с перегрузкой фасадов многих зданий в Москве мемориальными досками компетентные организации Правительства Москвы подготовили рекомендации о нецелесообразности дальнейшего использования этой формы увековечения памяти, которые получили поддержку у руководства города.
Предлагаем Вам обратиться в заинтересованные писательские организации для принятия решения о другой форме увековечения памяти известного писателя».
Типичный бюрократический футбол. А речь о писателе, которого школьные хрестоматии ставят в один ряд с Тургеневым, Чеховым, Буниным, Пришвиным...
Оставляю за скобками стилистику сочинения, подписанного первым заместителем председателя комитета по культуре А.И. Лазаревым. Вдумаемся в суть. Где логика? Доску предлагают установить на конкретном доме, а в ответ — о перегрузке московских фасадов. Что за «компетентные организации» подготовили столь странные рекомендации? Что значит «нецелесообразность дальнейшего использования»? Что в столице уже никому и никогда мемориальной доски не установят? Табу, что ли? И какая же замечательная убежденность в том, что предложения верны, раз «получили поддержку у руководства города».
А мнение общественности — это что? Ноль? Пустой звук?
Говорил я с сотрудником комитета по культуре Еленой Михайловной Катеевой, готовившей письмо. Спросил, кстати, читала ли Казакова. «Да, конечно, хотя не скажу, что хорошо знаю, много писал о Москве (не читала: Казаков не о Москве писал. - А.Д.), известный писатель». А по существу дела подтвердила: да, такова общая установка. Против установки мемориальных досок. Причина: слишком много желающих. И добавила: мол, возникают проблемы и с эстетической точки зрения, о чем сигналы имеются.
Возмущенный беспамятством власти, Евтушенко публикует 2 июля в «ЛГ» открытое письмо Ельцину, Черномырдину, другим руководителям и совершенно справедливо негодует: «Какие культурные люди! Их не волнует перегрузка фасадов Москвы и ее улиц рекламами казино, иностранного нижнего белья, табака, спиртных напитков, сомнительными скульптурами, но вот имена, представляющие гордость нашей отечественной литературы, — это для них лишняя забота».
Реакции — никакой.
Говорят, в Москве вообще стало крайне сложно установить мемориальную доску. Намекают также, что идет это от мэра, который якобы заявил, что столицу не нужно превращать в колумбарий. Не знаю... Чтобы Лужков, умеющий не только строить, но и понимающий, что значит история и духовность, чтобы он к такому нелепому заключению пришел как - то не верится...
Но ведь по каждому случаю до мэра не достучаться. В каждом случае чиновники решают. От-ка-зать!
...Затертые слова: муки творчества. Написал ли кто о них точнее Казакова?
«Писатель должен быть мужествен... потому что жизнь его тяжела. Когда он один на один с чистым листом бумаги, против него решительно все. Против него миллионы написанных ранее книг просто страшно подумать! и мысли о том, зачем же еще писать, когда про все это уже было. Против него головная боль и неуверенность в себе в разные дни, и разные люди, которые в эту минуту звонят к нему или приходят, и всякие заботы, хлопоты, дела, как будто важные, хотя нет для него в тот час дела важнее того, которое ему предстоит. Против него солнце, когда тянет выйти из дому, вообще поехать куда-нибудь, что-то такое повидать, испытать какое-то счастье. И дождь против него, когда на душе тяжело, пасмурно и не хочется работать».
Не все это, Юра, не все. Еще против него всегда были и остаются серость и тупоумие всяческого начальства от культуры, всех этих неистребимых функционеров, идеологических роботов, цензоров, чинуш...
И жить не давали, и увековечить память, помянуть — достойно, всем миром — не дают.
(Собрание сочинений Юрия Казакова, тем более полное, в России так и не издано).
От себя… Собрание сочинений было издано издательство «Русский мир» в трехтомнике. Последняя работа (вклад) вдовы писателя…
Мемориальная доска на Арбате. До сих пор стала камнем претуновения для наших властей…