Ирина Антонова
«Были времена, когда каждое утро начиналось звонком с вопросом «Ну как там баланс?» Эти слова были понятны только мне, и они не касались бухгалтерии. Звонили узнать о правильном балансе между формалистами и реалистами».
«Меня однажды приперла к стенке министр культуры СССР Екатерина Фурцева: «Что у вас происходит?» Я подумала, в музее, видимо, начался пожар, пока я сидела на собрании. Я спрашиваю: «Что случилось?» «У вас открыли выставку Тышлера, а он даже не член Союза художников!» Мимо проходил президент Академии художеств СССР Борис Иогансон, который сказал: «Катя, Тышлер – хороший художник». Она ответила: «Да? А мне говорили обратное…». К стенке прижимать бывает бессмысленно: «Меня можно, конечно, прижать к стенке, но дело в том, что стенка сразу исчезнет» (В. Пелевин).
«Обсуждался вопрос, где делать выставку «Москва – Париж». Фраза тогдашнего директора Третьяковки стала почти крылатой: «Через мой труп». Примерно так же отреагировала Академия художеств. Я сказала следующее: «Знаете, коллеги, у нас такая подпорченная репутация из-за международных выставок, что эту я бы тоже взяла на себя». Все облегченно вздохнули. С моей стороны это уже был поступок».
«Знаете, с чем я ухожу на тот свет и что меня огорчает? Ужасное несовершенство человека. Он способен на все: закрыть своим телом амбразуру, совершить невероятное открытие, забраться куда угодно, а добра в нем мало. К концу жизни меня волнует только одно: что будет дальше».
«Удручает, что многие не нуждаются в подлинниках, их удовлетворяют репродукции. «А зачем мне Лувр? Я все это видел в Интернете». Это удручает. Самое поразительное в искусстве – возможность по‑новому взглянуть на вещи, которые, казалось бы, хорошо знаешь. Великие произведения вечны, и вы всегда будете открывать их заново».
«Наше восприятие искусства зависит не от уровня нашей подготовки, а от того, что мы чувствуем в данный момент. Я хожу на музыкальные концерты, и случается иногда, сижу и думаю: «Что же я, как заслонка печная, ничего не чувствую? Вроде бы и музыка любимая…». А бывает состояние, когда мы все впитываем полностью.
«Когда я пришла работать в музей, сказала себе: «Долго я здесь не задержусь». Я любила искусство, но в 1945 г. музей был пустой: картин на стенах не было, стояли ящики, еще не распечатанные. Только холод и весьма пожилой персонал – многим тогда было лет по пятьдесят. Я подумала: «Неужели они будут моими подружками? Какой кошмар!»
«Я глубоко уважаю специалистов, которые занимаются «фрагментом античного гвоздя», как я это называю. Они очень много знают, чтобы понять, что вот это – античный гвоздь, а вот это – его фрагмент. Это тоже очень важно, но я привыкла играть по‑крупному. И я ни секунды не жалею, что не стала узким специалистом».
«Искусство должно спорить, должно противоречить, должно протестовать» (Ж. Помпиду), а от нашего искусства всегда требовались партийность и верность социалистическому реализму. То же требуется и сейчас, просто сейчас это называется другими словами».
«После выставки «Париж–Москва» должна была пройти выставка «Москва-Париж». Шел 1981 г. сталинский парадный реализм уже выглядел пародией, но он не сдавался: в тот год художник Налбандян написал картину «На 26 съезде КПСС». Его на полном серьезе поместили в Третьяковскую галерею в раздел современного искусства».
«Эту выставку, проходившую в Пушкинском музее, посетил Брежнев. Она ему понравилась, так как, по словам Генсека, он насладился полотном с выступающим Лениным. При этом заодно был реабилитирован и русский авангард».
Стоит ли после этого удивляться, что скоро случалась перестройка – они достали своей глупостью! Название «Три шага в бреду» хорошо бы подошла не только к фильму по новеллам Э. По. Как говорил М. Жванецкий: «Стой на месте, и тебя Родина догонит сзади».
17.07.2024.