Белгородская рапсодия

Pavel Tsyplyonkov·1 Nov 2022

Фрагмент 1

Почему бы не начать мне публиковать свой последний роман частями в этом удобном блоге на сайте Вконтакте? Иногда мои страницы просматривают друзья-товарищи. Может быть, кого-то и постороннего заинтересует текст, судьбы выдуманных мной героев? Не бойтесь, буду печатать не больше 10000 знаков за раз, и чтение вас не утомит, не отвлечет от дел или от пересадки на иную линию метро.

Пролог.

Пионерский лагерь «Орлята» Воронежского ГорОНО (Городской отдел народного образования), как и многие другие объекты детского летнего отдыха в первые послевоенные годы, представлял собой новые деревянные бараки с нарами — «корпуса». В одном спали мальчишки, в другом девчонки. Площадка для построений под хриплые рулады горна и нестройный треск барабанов с трибуной для начальника лагеря (старшего вожатого) и флагштоком, на который с помощью блоков в начале каждой смены поднимали красное пионерское знамя, маленькую копию знамени Великой Победы. Долгие скамьи и синие трубы с бронзовыми краниками — умывальники и ногомойки. Зеленые будочки — санузлы-сортиры, девчачьи и мальчишечьи. В каждой — приступочек с пятью и более отверстиями, белым снегом хлорки вокруг и роем неистребимых мух над ними.

В лагере «Орлята» была, разумеется, и столовая, где вечно нетрезвый хромой завхоз по утрам взбадривал руганью поварих, а по вечерам слепой баянист наигрывал для старших пионеров «Рио-Риту», для среднего отряда «Мы шли под грохот канонады». А младшим вообще не разрешалось колобродить дотемна. Их загоняли в свой корпус, где вожатые развлекали подопечных чтением нравоучительных опусов Льва Толстого, Льва Шейнина и Льва Кассиля. Зато младшие раньше других просыпались и ещё до завтрака начинали клянчить у своей дежурной вожатой, чтобы отвела их по выжженной неукротимым солнцем степи купаться на берег Воронежского моря.

Это «море», затеянное ещё Петром Первым, в отдельных местах оставалось и доныне глубокой запрудой реки Воронеж, но ещё при царском режиме нуждалось в очистке и «реновации». Заросшие камышом и рогозом прибрежные отмели превратились в смрадные болотца и завидные пристанища для озерных водоплавающих птиц, с весны до осени оглашаемые хоровыми серенадами лягушек и квакш, днем стрекотом стрекоз, ночью жутким хохотом выпи. Где-то гладь мелководья простиралась до горизонта, где-то «море» сузилось, и у мелких проток берега сблизились. В таком месте и оборудовали купальню для лагеря, вбили в глинистое дно жерди и ограничили веревкой с массивными деревянными поплавками пространство, где вода доходила до плеч пятиклассникам. Никаких раздевалок, конечно, не было устроено. Дети в трусишках обсыхали пока, измерзшиеся в воде и насмеявшиеся над неловкими сверстниками, семенили по тропинке обратно в лагерь обедать.

Почти каждый вечер, спустя пару часов после отбоя, в кромешной тьме спускались освежиться сюда и сами девушки-вожатые, светя черными плоскими коробочками американских «карманных» фонариков, расплодившихся в Союзе после войны. И сожалели девчата, разумеется, лишь о том, что мало среди педагогической молодежи парней. Уволокла парней старуха-война в подземные братские могилы, а новые подростки старались поступать в технические вузы или пополнять офицерские ряды Армии и Флота. И мужчин в лагере обнаруживалось при самом тщательном розыске лишь трое: завхоз, не просыхающий от горилки, слепой баянист-фронтовик да старший вожатый, он же главный пожарный, хоть и без пальцев на правой руке, но вполне способный управиться с аварийным гидрантом, если бы случилось залететь в неположенное место какой-нибудь искре от пионерских костров, которые воспламеняли в конце каждой двадцатидневной пионерской смены.

В начале августа 1947 года солнце особенно ожесточилась против воронежцев, припекало так, что полегли последние неубранные зерновые, трава в степи совершенно выгорела, и гильзы — память о недавних сражениях, — разбросанные повсюду, стали видны издалека, что радовало ребятишек и тревожило лагерное руководство. Дети спасались от зноя в воде.

«Натка, Натка! — ныли ребятишки спозаранку, пока Наталья Наумовна Маргулис, второкурсница пединститута девятнадцати лет, заставляла их повторять за ней упражнения утренней гимнастики. — Веди нас уж лучше на море. Жарища! Пот уже все глаза нам разъел!»

— Завтрак никто не отменял! — строго напоминала Наталья Наумовна, не возражавшая против уменьшенного своего имени в устах подопечных. — Потом построение и политинформация. Старший вожатый зачитает вам, как воронежцы убирают хлеб с полей. После уж и побежим на речку. Только чур-чура не падать, коленки не драть, локти не царапать!

Младшеотрядники в сорок глоток радостно загомонили. Они и завтрак проглотили на ать-два, и выслушали о центнерах и гектарах, как умные пионеры, почти не перешептываясь и не толкаясь в строю. Потом уж все ринулись за любимой Наткой, которая все же несла через плечо зеленый резиновый спасательный круг, на ходу его поддувая, и на другом плече холщовую суму с красным крестом. Детские колени не подчинялись дисциплине и жаждали ссадин. За это их наказывали ваткой с йодом. Натка устроилась на берегу, а дети с визгом и брызгами ринулись в воду, зная, что через пять минут вожатая скомандует всем на берег. И горе ослушникам! В следующий заход минут через тридцать им Натка велит побыть на бережку, панамки и тапочки посчитать. С Наткой шутки плохи. Кто в начале смены не слушался и капризничал, тех Натка заставляла учить стихи и вообще отрешала от всех увеселений: игры в футбол, похода в ближайший сосняк за шишками для костра и лишайником для чернил, сбора полосатеньких колорадских жучков на колхозном картофельном поле.

— Наталья Наумовна! — вдруг крикнул один из мальчишек. — А что это у того берега в воде белеется? Не нога ли человеческая? Страшно!

Дети завизжали и повыпрыгивали из своей купальни на берег, наперебой голося: «Утопленник, утопленник! Только вчера учили: наши сети притащили мертвеца. Вот и накликали!»